Мои нынешние книги выходят очень редко. Тиражом не более трёх тысяч экземпляров. Журнальные тиражи немногим выше. К сожалению, это не только моя беда. Но общая.
И потому нередки разговоры о том, что художественная литература доживает свой век. Такие суждения, по меньшей мере, легкомыслие.
Из письма учительницы-землячки: "… отступив от программы, весь урок читала Вашу "Ночь исцеления". Современным детям так не хватает доброты к людям, милосердия…"
Другая учительница из Казахстана: "Когда-то, давно, прочитав Ваш рассказ "Ночь исцеления", стала читать его своим ученикам. И вот что интересно: менялись время и дети, а впечатление всегда было потрясающим. Рассказ невольно заставлял посмотреть на тех, кто живёт рядом".
Из Татарстана. Рассказ тот же. Слова ученика: "Впервые я задумался над тем, что может быть, и моим близким нужна моя помощь".
Другой рассказ — "Говори, мама, говори…" Время сегодняшнее, из письма волгоградской школьницы: "… и я ответила ей словами Вашего рассказа: "Говори бабушка, говори…" Ведь лучше сделать доброе сейчас, чтобы потом не жалеть о прошедшем".
Из Пермского края весть: "Наша учительница прочитала нам Ваш рассказ "Фетисыч". Спасибо…"
От меня, и думаю от всех нас: "Великое спасибо Вам — учителя русского языка и литературы. Спасибо за мудрость, за труд, ныне уже самоотверженный". Речь вовсе не о Борисе Екимове, но о русской художественной литературе, о месте её в нашей жизни, о непреходящем значении в воспитании, прежде всего, детей.
Школьные учителя, оказались намного мудрее, честнее наших правителей. Они — истинные герои сегодняшней, а главное, завтрашней России. На них — надежда.
Не может даже самая лихая година в короткие сроки войны ли, смуты сокрушить взращённое многими поколениями, глубоко укоренённое в душах людских и разветвлённое древо русской культуры.
Художественная литература в России настолько вросла в жизненный людской обиход, что порою становится будто бы незаметной, естественной, словно воздух, вода. Дыши и дыши, пей и пей, утоляя жажду. От рождения до смерти. От колыбельной песни, слов которой ты ещё не в силах понять, но внемлешь чутко, потому это поёт любовь: "Спи, моя родная, рыбка золотая…" От колыбельной до последнего: "Душе моя, душе моя… Восстань…" А между рожденьем и смертью, будет много всего, особенно в детстве: песни, сказки, стихи, возникшие словно из воздуха, словно у моей тетушки Нюры, которая грамоте едва разумела, но "шалун уж — отморозил пальчик…" повторяла, грозя и смеясь.
Вспомните, как малые дети в постели, перед сном, просят и просят повторить ещё и ещё: "У Лукоморья дуб зелёный…"
— Ну, ещё… Ну, последний раз…
— Да я тебе уже десять раз рассказал.
— Ну, ещё. Последний — распоследний разочек…
Попробуй отказать. И повторяешь снова и снова: "У Лукоморья дуб зелёный…" Это — не блажь ребенка. Это просит детская душа. Первый глоток воздуха получаем с рожденья. И первый хлеб свой — материнское молоко. И то, что мы с вами называем художественной литературой приходит так же обыденно и естественно, потому что необходимо для созидания души человеческой, как хлеб и вода созидают плоть нашу. Бабушка моя, вятская крестьянка Евдокия Сидоровна, в школе не училась, грамоты не знала, но дочери её, моя мать и тетушка, услыхали, запомнили и, при случае, повторяли до веку, суровой зимой: "Малыш уж отморозил пальчик…" — это мамочка наша всегда говорила". Или другое: "Зима недаром злится, прошла её пора…" "Полюбуйся, весна наступает…" — это мамочка наша…" Воистину так: не Пушкин, не Тютчев, но "так говорила мамочка", которая грамоте не разумела, но была хранителем Слова, передавая его детям. Дочери, в свою пору, передали детям своим:
"Это всё наша мамочка…"
"Да, да… — соглашаюсь я, не зная автора этих строк. — Конечно, мамочка. — Но добавляю: — И русская художественная литература". И не только русская.
Что общего между Англией и донским хутором Большой Набатов. Общее есть. В Большом Набатове, в Калаче-на-Дону от века пели и теперь поют Байрона:
Песня казачья, давнишняя, горькая.
Рассказывали мне, что песню эту сочинил старый казак Мушкетов, семью которого в 30-х годах выслали в Сибирь. Он эту песню придумал, пел, плакал и однажды умер, последних строк не допев. Его сыновья, на Дон вернувшись, принесли эту песню на родину. Так мне рассказали.
