Проза Екимова убедительнее любых исторических, политических, социологических исследований обнажает глубину того, по выражению Солженицына, обвала, который настиг Россию в конце XX века и тяжесть раны, которая была нанесена деревне, русскому крестьянству большевиками старыми при советской власти, а затем большевиками новыми рыночных времен. Екимов ставит диагноз русской жизни, определяет меру той её обессиленности, обескровленности, меру распада и разрыва человеческих связей, которую, живя в Москве, где эта связь порвалась раньше и к такому положению дел привыкли, представить гораздо труднее, нежели сталкиваясь с ней за пределами большого города.
"Когда это всё начиналось, в 90-х годах, было непривычно и страшно: детский сад без дверей и окон, разбитая котельная, руины магазина, до основания разобранный коровник, разрушенная теплица, ржавеющие остатки водопровода, заброшенная школа. Вначале было страшно глядеть. А теперь — привыкли".
Это привычка к разрухе и есть самое страшное в нынешней России. И что говорить про разорённые дома, когда разорёнными оказались людские судьбы, жизни, и молодые, и старые, и — детские. Но — не надо плакать! Не надо отчаиваться, скорбеть, гневаться, проклинать и искать виновных. И опять же убедительней всех нынешних идеологем и бодрых рапортов о том, что Россия поднимается с колен, звучит не эта официозная телевизионная риторика, но — екимовская надежда, любовь, вера в человеческое достоинство и совесть, вера в жизнь, которая опирается на самые простые, неистребимые человеческие чувства и на красоту земли, с этими чувствами связанную. Хотя трагично, горько звучит голос — часто не авторский, а — как в рассказе "В степи" — голос больного, одержимого человека, наперекор здравому смыслу восстанавливающего кирпичную кладку в порушенном колхозном коровнике:
"Не реви. Всё восстановим. Я же не реву. А моё, родное, всё погубили…" Заканчивая этот рассказ о человеке, в чьих глазах огонь нездоровый, вызывающем у рассказчика жалость и горечь, автор пишет: "я пошёл к машине, чтобы поскорее уехать". Но уехать от своих героев он не волен. Не отпустят они его, а значит, не отпустят читателя и заставят к себе вернуться. И получается так, что это вслед за ними, их утешая и поддерживая, Екимов выносит в заголовки рассказов прямую речь: "Не надо плакать", "Говори, мама, говори", "Ты не все написал". Связь между писателем и его персонажами — булгаковское "героев своих надо любить" — идёт, как мне представляется, в его творчестве по нарастающей, и особенно ощущается в одном из самых последних его произведений — в повествовании в рассказах "Родительская суббота", в этом своего рода семейном, временном и пространственном лирическом эпосе, истории семьи писателя, её прошлого и её связи с историей народа, пережившего страшный XX век. Тут вспоминаются строки Николая Рубцова:
В сегодняшнем интервью "Российской газете" Екимов говорит о том, что в "настоящей прозе не может быть фотографий". Это верно, но в сущности то, что пишет он в "Родительской субботе", и есть семейные, пусть не фотографии, но — образы, порою почти иконы, бережно и любовно запечатлённые в слове так, чтобы это сиротство преодолеть. Можно было бы сказать, что перед нами семейная, родовая мифология — хотя! — Екимов — редкий в современной литературе писатель, у которого нет своего мифа, по крайней мере видимого, сознательного, искусственного мифа. Этого мифа не было у него ни в 60-70-е, тем более нет его сегодня, когда мифологизация стала непременным, насильственным атрибутом жизни и творчества почти каждого пишущего и писатели стремятся, едва ли не заказывают свою легенду, как заказывают и заводят личные сайты и блоги, озабоченные продвижением на рынок не меньше, чем самим творчеством.
