Ещё один лёгкий остерегающий жест — с закрытыми глазами. "Сам буду петь!" — словно говорило его, ослепшее от вдохновения, лицо. А рука — ладонью вперёд — удерживала нас от вмешательства. Но когда? Когда же будут "Конфетки-бараночки"? — уже ёрзали собравшиеся, с приоткрытыми ртами — "Конфетки-бараночки" здесь должны быть! Пора… Но подсказки прочь! Долой суфлёрскую будку! Неужели же он сам не знает? И вот все, наклонясь вперёд, ждали — алкали теперь именно от него решающего слова "конфетки". Все уже знали, что сегодня оно непростое будет, что оно должно разразиться и грянуть… Что конфетки-то "конфетки", но это должны быть конфетки особенные: с молниями и среди всяких раскатов… Как зачарованные следили мы за всяким изменением в лице Кулебякина. А он открыл глаза, он обвёл нас всех, слегка удивлённым взглядом (де — откуда мы здесь взялись?), вновь затем страдальчески зажмурился, замотал главой (почему-то отрицательно — а что это значило — никто не опустился до такой вульгарности, чтобы начать вызнавать), подняв кулак, сжал его очень сильно — и что же?
Кон-фет-ки, —наконец произнёс он и вдруг… упал!
Ну, тут уж, конечно, не до того стало, чтобы ждать "бараночек"! ужас неожиданности и сочувствия поразил всех. Все мы кинулись к нему, наклонились оказать ему срочно помощь… Так каково же было повторение (и, можно сказать, удвоенное утроение) всеобщего страха, когда все увидели, что на полу никого нет! (Под "никого" я, конечно, имею в виду Степана Трофимовича. Раздалось дружное "Ах!" многие схватились за головы.)
— Он медиум! — взвизгнула какая-то дама (из состава прежних тётиных гостей, не теперешних). Дело в том, что упасть-то Степан Трофимович, конечно, мог, но вовсе исчезнуть — вроде не мог никак. Да и некуда было, негде было исчезнуть! И вот, когда общее (при всей моей невозмутимости даже мне понятное) смятение достигло этого… как там его? — ах, да — кажется апогея, — Кулебякин вдруг вынырнул с другой стороны двух, сдвинутых вместе, столов! И, показавшись враз всему обществу в полный рост, благополучно допел:
Бара-а-ночки…Так что… "конфетки" он спел, выходит, с одной стороны столов, а "бараночки" — с другой, запятую пройдя под столами. Только и всего. Но как мы-то, ослы этакие! — попались на такую простую, даже глупую удочку? Не догадались, что он мог просто пролезть под столами и выйти с другой стороны?! А потому что думали: ему где-то там — плохо. А потому что эта мысль на миг (нужный ему) лишила нас всякого соображения. Ведь же, не успевши освоить вопрос: "Что с ним?", мы были враз поставлены перед другим: "Где он?" — и не вдруг догадались переключиться…
Между тем дядя Степан пребывал, очевидно, в ударе, отличающемся большой продолжительностью. Но главное-то было всё-таки впереди…
А почему — потому что раж, который уже и так выдвинул нашего героя на передний план, — не идёт ни в какое сравнение с трансом, в который он впал на следующем завитке своих выступлений. Потому что, проговорив свои "конфетки", — как было сказано, — на одной стороне столов, а "бараночки" (для равновесия) на другой, гастролёр наш не только размотал песню дальше, но так затанцевал с песней-то на устах, так вообще растопался, выбрасывая руки то в одну, то в другую сторону; так (словами Липского говоря) тронулся и пошёл, что той маленькой даме, которая выкрикнула раньше "Он медиум!", даже сделалось плохо! Я-то, признаться, была довольна. (Конечно, не обмороком её, а его танцами, а то вы уж Бог знает, что подумали!) Долго лишённая развлечений душа невольно радуется любому веселью, особенно неожиданному и, как царский подарок, рухнувшему тебе с неба прямо на голову! Но другие люди на это не так смотрели. Может быть, они просто меньше ценили искусство танца, а больше склонялись к высокой оценке гончарного, например, ремесла? И потом… у них наверно слишком глубоко запечатлелась первая часть зингшпиля, чтобы так быстро суметь освоить вторую. Человек не машина, чтобы переключаться на таких удивительных скоростях… И не все — должна повторить — устроены так же, как я три года назад; мне не приходилось переключаться, потому что (в каком-то из смыслов) я всегда находилась как бы в отключке.
