Дядька ей объясняет, что с другой стороны деревни еще одно озеро есть, и в нем карпов развели. Вода под обрывом светлая, и сверху их видно. Ползают по дну, как поросята. В каждом не меньше чем полпуда. Один из этих поросят в первый же день у него удилище сломал. Но беда в другом – раз клюнул и все, как отрезало. А ему обидно. Ему отомстить хочется. Ему не до карасиков, не до баловства, когда на старости лет настоящую рыбу увидел.
Но где вы найдете человека, который рыбаку поверит, тем более – женщину, да еще и в годах.
Старуха ему, знаю, мол, твоих рыбин: одну Дашкой зовут, вторую – Машкой. И на все заверения у нее один довод – когда ходил на озеро, приносил по целой сумке, а если сумка пустая, значит, на хутор бабочек ловить бегает.
У них там выселки и мелкие деревушки не хуторами называются, как-то по другому, но дело не в названии.
Вдрызг переругались. Дядька в омшаник жить перебрался. Обидно напраслину терпеть. Ну, по молодости был грешок, не без этого. Но когда человек пять лет уже как пенсионером числится, пора бы и забыть о ревности. Тоска зеленющая. Карп всю душу вымотал, а теперь еще и старуха из ума выжила.
Из ума с годами все выживают, особенно женщины и политики, но хитрость при них до самой смерти остается. Разбежаться – разбежались, но решила она все-таки выследить дядьку. И выследила. Удивилась, конечно, что мужик и впрямь на озеро идет, а не на хутор… но не успокоилась. Можно ведь и на озере свидание назначить. Залегла в чапыжник и ждет. Гадает на ромашке, кому космы драть придется – Дашке или Машке. Час прождала. Два прождала. Но, сами знаете, какое у женщины терпение. Охота – занятие исключительно мужское. Выбралась из укрытия и – к дядьке.
– Ну как, Вань, и сегодня не клюет? А дай-ка я попробую.
Взяла удочку, только забросить по-путнему не сумела – поплавок рядом с берегом в камыши упал. Упал и чуть ли не сразу тонуть начал. Дядька орет: «Тащи!» Она с перепугу дернула… и выволокла к ногам громаднейшего карпа. Пускай и не на полпуда, но килограммов на пять – верняком. Непонятно, как жилка выдержала.
Дядька к ней целоваться, а она его по морде всей пятерней, и снова в крик:
– Изменщик проклятый. Значит, не клюет, говоришь, а это что такое? И не рассказывай мне больше, на каком ты озере рыбачил. Знаю, на каком, удостоверилась.
Плюнула в озеро напоследок и домой ушла. А дядьке не до бабьих нервов. У него свои нервы стонут. Торопится побыстрее удочку закинуть в те же камыши, из которых старуха боровка вытащила. Но, сами знаете, где спешка нужна… Зацепился. Крючок с грузилом на дне оставил. Пока снасть налаживал, клев кончился. А может, старухин плевок всю рыбу отвадил. Короче, до вечера просидел – и никакого толку. Впрочем, как и в предыдущие дни.
А когда вернулся, бабку дома не обнаружил. Сбежала. Бросила хозяйство и укатила к дочери. А дочерей пять штук. Одна из них через три дома жила. Так нет же, умотала к самой дальней. Аж в Иркутск.
И как вы думаете – почему?
Нет, не потому что иркутская самая любимая – просто у нее муж – речник. А дядька давно мылился на Байкале порыбачить.
Видите, какой тонкий ход?
А вот еще про Север. Про самый крайний. Самый, самый, где коэффициент один к двум. Встанешь там лицом к солнцу, вернее, к той стороне, откуда оно должно подниматься: по правую руку море подо льдом, а по левую – тундра, такая же пустая, как замерзшее море, ни былиночки, ни прутика из-под снега не видать.
Вот куда занесло. Хорошо еще – ненадолго.
Поселили меня в четырехкомнатной квартире. Она гостиницу заменяла. Площадь вроде и небольшая, но вместительная. Даже кухню под номер приспособили, да еще и «люксом» обозвали. Хозяйка хвасталась, что в летние месяцы по сорок душ размещала. Конечно, если половину жильцов под койки загнать, можно и шестьдесят упаковать. Только не пойму – чем они дышали, эти сорок душ? Окна ведь не раскроешь – комары съедят. Разве что и к человеческим легким применить полярный коэффициент – один к двум. Дыши и помни, сколько тебе за это платят.
Но мне повезло. Я приехал сразу после новогодних праздников, и в гостинице барствовало всего три человека: семья врачей в «люксе» и связист Толик в проходной комнате.
К Толику меня и подкинули.
Забавный мужик. Ему давно за тридцатник перевалило, плешина полголовы раскорчевала, а физиономия – словно у допризывника. Глазки синие-синие и наивные-пренаивные. Врачи-то на Севере новичками были, они как раз отдельную квартиру поджидали, а Толик прожил в поселке больше десяти лет. У него и квартира там была, да он ее жене оставил, а когда жена улетела на материк, в квартире остался ее очередной муж с племянником.
При чем здесь племянник?
