– Мама не разрешает. Мама будет сердиться. Пол грязный.
– Ну на пледе. Давай?
– А плед чистый?
– Ага.
Она тут же светлеет. Везёт же, умеет так быстро переключаться. Вот она уже смеётся над тем, как Шон платит за пиццу живой лягушкой и как продавец целует на радостях эту лягушку, а та с ужасом на него косится.
А я всё думаю, надо было уточнить, что хотя, плед чистый, пол-то всё равно грязный? Получается, мы всё равно вроде как обманываем их маму? Она же сердится на то, что что-то катают по грязному полу…
«Ну и пусть сердится, – думаю я в конце концов. – Как могу сидеть с Кьяркой, так и сижу».
Это ощущение, что я делаю что-то втихаря от Татьяны, то, что, возможно, не понравилось бы ей, если бы она узнала, – странное.
Это вроде и неловкость.
Но и радость, что ли. Не потому, что это не нравится Татьяне, а потому, что это нравится Кьяре.
Поэтому я с почти чистой совестью врубаю
Мне кажется, Татьяне бы и громкость не понравилась, и текст. Но меня это только подгоняет, как будто ветер дует в спину, а я на санках несусь с горы, подпрыгивая на кочках. Как тогда – с Андрюшей.
Так меня пробрала и музыка, и все эти нарушения, и то, что Кьяра ржала как мешочек со смехом, пока я катала её на пледе по полу, что я сама начала приплясывать.
И поглядывала в тёмное окно. Руку вверх, потом рисуешь в воздухе круг. Я даже подумала, что, перенеси меня вот прямо сейчас на школькую дискотеку, я бы неплохо смотрелась в круге танцующих. Не то чтобы кто-то упал бы в обморок, но меня хоть не отличали бы от остальных, что тоже неплохо. Может, я и не казалась бы себе такой страшной?
– Лиза! У тебя красивое платье! – закричала Кьяра, переворачиваясь со спины на четвереньки и хватаясь за плед.
– Да? – спросила я, оглядывая старую застиранную серую футболку с дыркой на груди и со со следами яблочного пюре, которым она меня закидала. – Спасибо, милый, ты у меня тоже красавица!
Она правда была жутко хорошенькой, с блестящими глазами и прилипшими ко лбу волнистыми волосами, в розовых лосинах и белой футболке с Микки Маусом. А что касается меня… Она смотрела на меня с таким обожанием, что мне захотелось ей поверить.
В целом-то я похожа на обычную девчонку, которая танцует под музыку со своей младшей…
Стоп.
Не со своей.
Я вдруг выронила кусок пледа.
– Ещё! – закричала Кьяра. – Хочу ещё!
Но я не могла заставить себя поднять плед. У меня возникла одна мысль. Я всегда об этом знала, но по-настоящему это до меня только что дошло.
Кьяра ведь мне не сестра… И не мой ребёнок. Она вообще мне никто. Через пять – десять лет она вырастет и забудет про меня. Кто помнит о тех, кто возился с тобой, когда тебе было три года? Да даже в пять… Если это не родственник.
Я вдруг ощутила боль. Жуткую боль в груди. Как будто там пробили дырку. И в ней дует ветер. Ветер-волк, который съест барашка. У-у-у!
– Ещё!
– Кьяра…
Вопрос запрыгал у меня на языке. Так и хочет спрыгнуть вниз, на девочку. Девочку с огромными серьёзными глазами.
Но я ему не даю. Нельзя, нельзя! Лизка! Дура! Ты не имеешь права задавать ребенку такие вопросы. Она же маленькая. Нельзя ни в коем случае. Такой вопрос нарушит какой-то баланс, и вообще…
– Кьяра! Ты кого больше любишь, маму или меня?
И я зажала рот рукой. Но только когда произнесла эти слова.
– Музыка кончилась, – сказала Кьяра хмуро. – А, нет! Опять началась!
И заиграло «Спать в твоей машине». Я подошла и выключила.
– Лиз-а-а-а-а-а!
– Маме не понравится. Эта песня не для деток. Давай и плед уберем.
– Лиза…
Она дёрнула меня за руки и заставила сесть на пол. Села я, конечно, на зелёного поющего ежа, у которого и так вывалился один глаз и оторвались передние лапы, но он был ёж-оптимист и радостно запел прямо под моей попой: «Включи-включи скорей меня, мы будем танцевать!»
Я схватила его, выключила звук, но он продолжал радостно вращать оставшимся глазом.
– Почему ты грустная? – спросила Кьярка, взяв моё лицо в свои ладошки.
Я выронила ежа, и у него отвалилась задняя лапа. Но он всё же мне подмигнул.
Я пожала плечами.
«У-у-у», – гудела в дырке невозможная любовь к этой маленькой девочке, которая скоро забудет меня. У неёмама-балда и брат-растяпа, но она всегда будет любить их больше всех на свете просто потому, что они ей мама и брат. А я, что бы ни делала, какие бы домики под столом и пластилиновые овощи для кукол ни придумывала, я ей – никто.
– Я тебя люблю, – сказала Кьяра и погладила меня по щеке.
Её слова на секунду прикрыли гудящую дырку. Но только на секунду. В следующий миг их выдуло оттуда свистящим ветром.
Всё, привет.
Волк съел барашка.
Потом пришла Татьяна.
– Мамочка! Мамочка!
– Как я люблю, когда ты меня так называешь, детка!
