И через время Гамора поняла, что здорово заблуждалась: все эмоции по-прежнему были при ней. Она с искренним восхищением наблюдала за причудливыми пейзажами, впервые попав на планету Эго. Она с лаской убаюкивала малыша Грута, когда того клонило в сон. Она обнимала Небулу и с щемящей тоской смотрела, как та покидает их корабль. Всё это — про Гамору, про ту, что должна быть машиной для убийств, но на самом деле так мало похожую на неё.
Питер вроде и ни при чём во всех этих случаях.
Но первая эмоция, которая вернулась к ней, была связана именно с Питером. Удивление. Он удивлял её, вот в чём крылся секрет. Поначалу удивлял скорее в плохом смысле. Как можно прослыть искуснейшим вором и при этом содержать свой корабль в отвратительном состоянии, как можно рисковать головой ради коробки с музыкой, как можно нести чушь и не сомневаться в собственной неотразимости? Эти его бесконечные Бейконы, Хассельфрау и прочие загадочные существа с непроизносимыми именами, какие-то шоу с рейтингами и нелепые танцы. Гамора радовалась, что никто не видел, как она танцует тоже, поддавшись — ну не половым же чарам, нет! — сиюминутной слабости, и не подозревала, как красиво и изящно выглядит в такие моменты. Ничуть не нелепо.
И через время незаметно для неё самой удивление с презрительно поджатыми губами превратилось в удивление с едва заметной улыбкой. Слишком человечная для убийцы, она с каждым днём всё больше оттаивала и допускала промахи, позволяя чувствам прорываться наружу.
Опустошители сказали бы, что Гамора размякла.
Если спросить у Питера Квилла, прежде он с этим не согласился бы. О чём тут говорить, ведь он спас её тогда, после взрыва капсулы, едва не погибнув сам, а в ответ даже «спасибо» не услышал. Но теперь он знал, что Гамора просто благодарила иначе. Например, возразив на слова о том, что только Йонду и есть его семья. Она дала понять — Питер всегда может рассчитывать на неё.
Гамора слишком рано потеряла родителей, поэтому крайне смутно представляла, что такое семья на самом деле, и была скупа на внешние проявления сантиментов. И всё же всякий раз поступала так, словно сердце подсказывало ей верные решения. Сейчас, когда Питер лишился и Йонду, и Эго — хотя последнему туда и дорога, — найти к нему подход стало сложнее, чем обычно, но Гамора была не из тех, кто отступает перед трудностями.
Она поднялась ранним утром, когда вся команда ещё спала, и только дверь в каюту Питера оказалась открыта. Внутри — никого, а ведь Квилл всегда слыл тем ещё соней. Коль скоро он уже проснулся или даже не ложился, ему куда хуже, чем он старается показать. Гамора помедлила, сомневаясь, стоит ли искать его, и всё же выбралась из «Милано». Флора планеты, где они остановились, вступила в пору цветения, и повсюду царил насыщенный сладкий запах. Вокруг — сплошь деревья и кустарники, а Питер мог пойти куда угодно, и полагаться приходилось лишь на интуицию.
Ноги вывели к озеру пронзительно фиолетового цвета. Надоедливый цветочный аромат здесь бил в нос с меньшей силой, уступая свежему ветру, поднимавшему рябь на водной глади. Питера едва можно было разглядеть за валунами, нагромоздившимися у самого берега, но зоркая Гамора заметила сразу же.
— Эй, неужто ты встал раньше меня? — окликнула она его, не подходя ближе.
— Ну, не всё ж дрыхнуть как сурок… — безразлично отозвался он.
— Просто это — моя фишка, а ты у нас горазд спать до полудня… Но теперь мы оба — ранние пташки, ясно, я просто не знала.
Уголки его рта слегка приподнялись. Питеру нравилось, как в её речь постепенно вплетались обычные для человека словечки, и всё реже она с недоумением спрашивала, что значит то или иное образное выражение.
Гамора облегчённо выдохнула, увидев его реакцию, и уже без замешательства приблизилась. Он похлопал по гладкой поверхности камня, приглашая её сесть рядом. Она мгновенно забралась на валун с присущей ей грациозностью и опустилась около Питера. Сейчас, при ярком утреннем свете, стало заметно, как он осунулся. На борту корабля ему проще было создавать иллюзию того, что он — всё тот же неунывающий Звёздный Лорд, весельчак и балагур.
Поддавшись порыву, Гамора обняла его, впервые с тех пор, как они проводили Йонду в последний путь. Питер прикрыл глаза и наклонил голову, охотно зарывшись в её красноватые волосы. Они просидели в молчании немало времени, пока Гамора, собравшись с духом, не нарушила тишину.
— Я кое-что нашла для тебя… Надеюсь, понравится.
Он взглянул на неё не без удивления: очень уж нехарактерный неуверенный тон. Она опустила глаза и, может, даже покраснела бы, если бы это было возможно. Питер усмехнулся этой мысли, привычно любуясь резко очерченными скулами и длинными ресницами Гаморы, которая между тем достала из своей кожаной сумки…
— Твою мать!.. — вырвалось у него. — Откуда ты его взяла?!
