Занятия после обеда были столь же удовлетворительными. Женщины по очереди садились за руль, чтобы описать неторопливый круг. Когда они закончили ранним вечером, руки Лилли онемели от многократного кручения заводной рукоятки, в горле у нее першило от выкрикивания инструкций, заглушаемых ревом двигателя, но она при этом чувствовала странное удовольствие.
Лилли решила, что это чувство замечательно. Совершенно незнакомо и просто замечательно. Она провела трудный день, помогая своим подругам по ЖВК, а теперь чувствовала такую усталость, что готова была совершить немыслимое: улечься в постель, второй день подряд не написав письма.
Лилли, конечно, очень хотела написать Робби и горела желанием перенести на бумагу все то, что с ней случилось. Но не сегодня. Письмо Робби может подождать до завтра, а если не до завтра, то до послезавтра. Потому что уж Робби-то, конечно, ее поймет.
Медсестра Уильямсон проработала шестнадцать часов подряд и свалилась от усталости. Она приехала из одного из тыловых госпиталей неделю назад, добрая труженица, никогда не жалующаяся, но непривычная к долгим часам работы, естественным для полевых лазаретов.
Робби подозревал, что ее добил запах в операционной. Даже он не мог не признать, что пахло там в этот день особенно ужасно. В застоялом воздухе висели пары эфира, смешанные с резким металлическим запахом крови, безошибочно узнаваемым и тошнотворным запахом гниющей плоти и земной вонью человеческих экскрементов.
– Рядовой Диксон, – окликнул он санитара. – Моя медсестра упала в обморок. Отнесите ее в палату и приведите кого-нибудь из других сестер.
– Мне подменить сестру Уильямсон? – спросила медсестра-анестезиолог.
– Нет, оставайтесь на своем месте. Если у него начнется шоковое состояние – тут же сообщите мне.
Он почти закончил очищать рану очередного пациента. Эта работа требовала особого внимания и длилась бесконечно долго, но без нее раненый был обречен. В земле содержалось множество бацилл, и подобное ранение осколками снаряда, которые рикошетили от одной поверхности к другой, прежде чем пронзить плоть его пациента в области грудной клетки, было особенно опасно. Он удалил все поврежденные ткани, нашел и изъял все металлические осколки и клочки формы, тщательно промыл рану бактерицидом. Он таким образом оставлял на груди раненого шрамы до конца его дней, но давал ему шанс выжить.
Пришла другая медсестра и встала в ожидании рядом с Робби.
– Добрый вечер, капитан Фрейзер.
– Добрый вечер, сестра Гринхалф. – На этом обмен любезностями закончился. – Гемоторакс. Рана очищена и промыта раствором Каррела – Дейкина. Я остановил внутреннее кровотечение. Будем дренировать грудную полость и отправим его в тыловой. Я сделаю это без троакара. Скальпель, пожалуйста.
Он сделал рассечение между четвертым и пятым ребрами раненого, потом, используя кровоостанавливающий зажим, рассек мышечную ткань и вошел в плевральное пространство. Кровь стала немедленно вытекать из грудной клетки пациента. Робби широко раскрыл рассечение, вставил в него палец, прощупал изнутри ребра с обеих сторон, чтобы убедиться в их целости.
– Трубку и зажим, пожалуйста.
Он вставил конец резиновой трубки в зажим и аккуратно направил в плевральную полость. Другой конец трубки лежал в поставленном сестрой Гринхалф на пол тазике, который быстро наполнялся кровью.
Робби почти мгновенно наложил швы на грудные ранения пациента. Не многие белошвейки, вооруженные иглой и ниткой, могли бы сравниться с ним в этом искусстве. Он оставил пока – до завершения дренирования – трубку на месте. Наконец посмотрел на часы, висевшие на стене за ним, – они показывали половину девятого, и это означало, что он провел на ногах в операционной почти тридцать часов. Не полных часов, потому что два раза он выходил в туалет и один раз отвлекся на минуту, утром, чтобы выпить чашечку чая и съесть сэндвич. Или это было вчерашним утром?
– Кто-нибудь в состоянии провести сортировку раненых? – спросил полковник Льюис, который, когда увидел Робби, был занят двойной ампутацией ног: он уже отрезал левую конечность раненого (или то, что от нее осталось), а теперь обследовал его искалеченную правую ногу.
– Я займусь этим, – вызвался Робби. – Скольких можно принести сюда?
Полковник оглядел операционную: шесть столов, не считая стола Робби, были заняты. Судя по тяжести ран, ни один из столов в ближайшее время не мог освободиться.
– Пока только двоих. Я скоро освобожусь.
Робби снял шапочку, халат и перчатки, швырнул их в переполненную корзинку у двери. Выйдя наружу, он с облегчением увидел, что им удалось значительно сократить количество пациентов, ждущих их внимания. Несколько часов назад не меньше сотни раненых томились в зоне ожидания. Некоторых так и оставили лежать на носилках под открытым небом. Теперь их помощи ждали не более двух десятков раненых. Если повезет, они все будут обработаны еще до полуночи.
Он встретился взглядом с одним из санитаров.
– Давно ждут эти раненые?
