Тогда Виви осторожно опустилась на ящик из-под чая, показав дочери на свободное место рядом с собой.
– Хорошо, Сюзанна, – сказала она. – Но тогда тебе лучше присесть.
Звонок раздался совершенно неожиданно, в один из тех редких случаев, когда он вернулся в то самое место, которое только два коротких года называл своим домом. Он вошел в гулкий холл в поисках своей твидовой куртки, стараясь не думать о том, что его окружает, и тут телефон на столике у входной двери внезапно ожил. Он несколько секунд удивленно смотрел на аппарат, затем неуверенно подошел. Никто другой не стал бы сюда звонить. Все остальные знали, что он здесь больше не живет.
– Дуглас?
Боже, этот низкий, проникающий прямо в сердце голос!
– Ты где? – спросил он, рухнув на стул.
Но она, казалось, не слышала его.
– Я пытаюсь поймать тебя уже несколько недель, – заявила она. – Ты ужасный непоседа.
Словно они были просто мужчиной и женщиной, флиртующими на вечеринке. Словно это не она разбила ему сердце, превратив его будущее, его жизнь в дорожную пыль.
Он тяжело сглотнул:
– Сейчас пора сенокоса. С утра до вечера. Ты сама знаешь.
– Я подумала, что ты все же уехал в Италию, – сказала она. – Подальше от гнилой английской погоды. – Ее голос, заглушаемый шумом транспорта, звучал странно, наверное, она стояла в телефонной будке. – Разве можно жить в таком ужасном климате? Не поверю, что тебе все это не осточертело.
Он так долго представлял себе эту минуту, прокручивал в голове аргументы, извинения, слова примирения, и вот теперь она на другом конце телефонной линии. От избытка чувств ему стало трудно дышать.
– Дуглас?
Он заметил, что у него дрожит рука.
– Я скучал по тебе, – прохрипел он.
В разговоре вдруг возникла короткая пауза.
– Дуглас, дорогой, я сейчас не могу долго говорить, но мне надо с тобой встретиться.
– Вернись домой, – сказал он. – Вернись сюда.
На что она ласково ответила, что если он не против, то ей бы этого не хотелось. Может быть, в Лондоне? Где-нибудь, где они смогут поговорить наедине.
– Рыбный ресторан «Хантлис», – предложил он, немного придя в чувство.
В ресторане имелись отдельные кабинки, где можно было укрыться от посторонних глаз.
– Ну разве ты у меня не умница, дорогой? – Похоже, она не отдавала себе отчета в том, что этой бездумно брошенной фразой раздувает в его сердце тлеющий уголек надежды. Значит, «Хантлис». Во вторник.
И вот теперь, спустя четыре бесконечных дня, он сидел в кабинке в задней части ресторана, по заверению официанта, заговорщицки подмигнувшему Дугласу, наиболее уединенной во всем заведении.
– Я жду жену, – холодно бросил Дуглас.
– Конечно, сэр, конечно, – отозвался официант.
Дуглас приехал на полчаса раньше и нервно прохаживался мимо ресторана, борясь с желанием войти внутрь. Строители, работавшие на лесах в доме напротив, наверняка приняли его за городского сумасшедшего. В глубине души он ужасно боялся ее пропустить, боялся, что коварная судьба снова разведет их пути, поэтому он купил газету и сел за столик; у него отчаянно потели ладони, а газетный текст расплывался перед глазами.
А тем временем за окном, натужно кряхтя, да так, что задребезжали стекла, отъехал от обочины двухэтажный автобус. Под одобрительный мужской свист мимо прошли девушки в коротких юбках, их яркие куртки, казалось, бросали вызов свинцовому лондонскому небу и серому тротуару. Дугласа даже немного успокоил тот факт, что она согласилась встретиться с ним именно здесь, в месте, где его костюм не казался слишком провинциальным, слишком правильным, как сейчас принято говорить, – в месте, где он не чувствовал себя олицетворением всего того, против чего она восставала.
– Что-нибудь выпьете, сэр? Пока ждете.
– Нет. Пожалуй, да. Стакан воды.
Он бросил взгляд в сторону открывшейся двери, в которую только что вошла очередная стройная брюнетка. Проклятый ресторан, похоже, специализируется на клиентках исключительно с такой внешностью.
– Лед и лимон, сэр?
Дуглас раздраженно потряс газетой.
– Господи боже мой, мне без разницы! – огрызнулся он, но затем взял себя в руки и добавил: – На ваше усмотрение.
Он пригладил упавшие на лицо волосы, поправил галстук и попытался выровнять дыхание.
Он не стал докладывать родителям о поездке в Лондон, поскольку отлично знал мамину реакцию. После того как он сообщил родителям о бегстве Афины, мать категорически запретила произносить в доме ее имя. Несколько месяцев назад он вернулся в родительский дом, оставив Филмор-Хаус – совсем как команда «Марии Селесты» – в том самом виде, в каком он был в момент отъезда Афины, включая пепельницы, полные окурков со следами губной помады. Более того, он строго-настрого приказал слугам ничего не трогать.
До тех пор, пока он не будет знать.
До тех пор, пока он не будет знать наверняка.
– И все-таки я, наверное, не откажусь от бренди, – обратился он к официанту, когда тот принес на серебряном подносе стакан воды. – Большую порцию.
Официант задержал на нем взгляд на секунду дольше, чем позволяли приличия.
– Как скажете, сэр, – произнес он и исчез.
