Если в чем он, Пуанзет, расходится с уважаемым коллегой, то лишь в оценке настоящего дела как исключительного или своеобычного. Напротив, в системе нашего несколько неорганизованного калифорнийского правосудия это весьма банальное, я бы сказал даже, пребанальнейшее дело. Поистине своеобычно во всем деле лишь то, что наш уважаемый и красноречивый коллега почему-то вообразил, будто обвиняет подсудимого, хотя выступил на самом деле в его защиту. Учитывая это обстоятельство, он, Пуанзет, не станет сейчас касаться отдельных промахов, допущенных обвинением, и тех противоречий, в которых запутался полковник Старботтл. Неудивительно! Столь свойственное полковнику чувство справедливости столкнулось с ошибочными исходными посылками его речи. Впрочем, он, Пуанзет, позволит себе сейчас устранить эти прискорбные противоречия. Он готов принять остроумную гипотезу обвинения, что подлинным убийцей Рамиреса следует считать или миссис Конрой (кстати сказать, совсем не упомянутую в обвинительном заключении), или иное, третье лицо. Но тогда почему же мы судим Гэбриеля Конроя, как связать одно с другим?! Нельзя не подчеркнуть весьма слабую обоснованность обвинения. Чтобы не тратить времени, он сейчас вызовет к свидетельскому столу самого обвиняемого; он просит присяжных заседателей обратить особое внимание на то, что этот человек, вопреки всем существующим законам, — как божеским, так и человеческим, — вторично вынужден бороться за жизнь в том самом здании, в котором лишь несколько дней назад только чудом спасся от гибели.
Да, он вызовет в качестве свидетеля самого Гэбриеля Конроя!
Заявление защитника вызвало сенсацию. Гэбриель неторопливо распрямился во весь свой могучий рост, после чего степенно направился к свидетельскому столу. Встреченный отчасти укоризненными, отчасти насмешливыми взглядами окружающих, он слегка порозовел от волнения; те, близ кого он проходил, пробираясь в толпе, утверждали позднее, что он тяжело дышал. Добравшись до свидетельского стола, Гэбриель несколько приободрился и направил рассеянный взор на полковника Старботтла. Секретарь суда торопливо прочитал слова присяги. Гэбриель сел на свое место.
— Ваше имя? — спросил Артур.
— Вы хотите знать мое настоящее имя? — переспросил Гэбриель, чуть извиняющимся, по обыкновению, тоном.
— Разумеется, настоящее имя, — нетерпеливо повторил Артур.
Полковник Старботтл навострил уши; когда он взглянул на Гэбриеля, тот ответил ему тяжелым обжигающим взглядом, но тут же снова равнодушно уставился на потолок.
— Настоящее мое имя, доподлинное имя — Джонни Дамблди. Джонни Дамблди.
По залу прошел трепет, потом наступила мертвая тишина. Артур и Максуэлл вскочили, как по команде.
— Что такое? — сказали они в один голос.
— Джонни Дамблди, — повторил Гэбриель не спеша и с полным присутствием духа. — Настоящее мое имя — Джонни Дамблди. Я часто называл себя Гэбриелем Конроем, — непринужденно пояснил он, оборачиваясь к изумленному судье Бумпойнтеру, — но то была неправда. Женщина, на которой я женился, действительно Грейс Конрой. Меня с души воротит от богопротивного вздора, который городил здесь насчет моей жены этот старый лгун (Гэбриель указал пальцем на доблестного полковника). Да, моя жена была и есть истинная Грейс Конрой. (Обращая грозный взгляд на полковника.) Слышите вы, что я говорю? Хочу заявить вам, ваша честь, и вам, уважаемые присяжные заседатели, что единственный, кто здесь самозванец, — это я!
Потрясение, вызванное ответом Гэбриеля, было столь всеобщим, что никто не успел заметить, что защитники Гэбриеля удивлены ничуть не менее всех остальных. Максуэлл уже приготовился было встать, чтобы задать вопрос подсудимому, но Артур положил руку ему на плечо.
— Он же спятил! Это самоубийство! — взволнованно прошептал Максуэлл. — Нужно прервать его показания! И все объяснить суду!
— Тсс! — быстро возразил Артур. — Ни слова! Стоит им заметить, что мы не ждали этого, и все пропало!
В следующее мгновение взоры присутствующих обратились к Артуру, который остался стоять как был, сохраняя глубочайшее спокойствие. Все думали только об одном: какое новое откровение принесет второй вопрос защитника? Когда тишина стала уже почти нестерпимой, Артур обвел сперва зал, а потом и скамью присяжных безмятежным, удовлетворенным взором, словно оценивая, верно ли он нанес свой тщательно продуманный, заранее подготовленный удар. А когда в зале не осталось ни единого человека, который не вытянул бы шею до отказа и не превратился бы целиком в слух, Артур изящным, чуть небрежным движением повернулся к судье.
— Больше вопросов нет, ваша честь, — спокойно заявил он и сел на место.
