В свои седые годы мы носимся по корту, как зеленые заигравшиеся юнцы, почувствовавшие запах крови и близкой победы, уши которой маячат здесь, неподалеку — только руку протяни. Без конца, непрерывно и довольно грубо матерясь, подкалываем друг друга, вставляем шпильки, острим и шикаем, сочно шлепаем лесочной сеткой себе все еще сексуальные задницы, упакованные в спортивные шорты, выставляем указательные пальцы, тычем ими друг другу в раскрасневшиеся морды, крутим фиги, и задрав вверх морды злобно хохочем, когда кто-нибудь пропускает среднестатистический, без подвоха, удар.
— Лох, лох… Велихов, ты лох!
— Я поддался, — подкатив глаза, парирую. — Тебя побаловал, сынок.
— Сынок?
— Сосунок! Теперь оговорился.
— Я тебе вялый член на морду быстро натяну.
— Попробуй! — вращаю пошло бедрами.
— Легко! — он дергает свою мошну. — Ты, блядь, не меняешься. Какой-то замкнутый круг или у нас токсичные отношения?
— Окстись, Мишаня. Мы не пара. Что за определения? Я твой абьюзер, что ли?
— Дружба тоже бывает токсичной, Терминатор. Один — нарцисс, а второй…
— Чур, я Мальвина! — подмигивая, скалюсь.
— Как скажешь! Сам амплуа себе выбрал, но…
— Не лох, Ланкевич! Велиховы — это…
— Торговая марка высококачественных юридических услуг?
— В точечку, мой друг! — высовываю язык и бедрами подаюсь вперед, проталкиваясь привычным действием.
— Как только пропустил, так сразу по воле случая и неспециально? Терминатор, ты неисправим, — фыркает и мою испорченность бурчанием дополнительно подтверждает.
— Никто ведь не пытался переделать. Вот таким и остался.
Все равно ни хрена бы не вышло. Я не поддался бы!
— Да уж. Отмазки все те же. Бедная твоя Наташка, — качает головой, цокая и сожалея, выражает этот хрен глубочайшее сочувствие моей жене. — Запускай уже! — теперь орет, разбрызгивая слюни. — Не тяни, козел. Видишь же, как я сильно заведен и настроен на победу.
— Хрен тебе, Ланкевич Михаил Андреевич. У тебя что, климакс? Что за странное настроение и гундеж дело не по делу?
— Ты договоришься, Гришок, — грозит мне пальцем.
— Я помню, помню, помню…
Ланкевич чешет яйца и еще раз напоминает, но только шепотом:
— Я тебе кое-что на рожу-у-у, — замедляет речь, ждет, по-видимому, что я продолжу и закончу за него.
— Да я как будто в курсе! — как баба закатываю глаза, а затем, хихикая, добавляю. — Если догонишь меня, старый жирный мальчик.
— Ты подаешь или мы до какого-то там пришествия твоего удара ждем?
— Сейчас, дружочек, ты зайчиком побегаешь!
— О! О! О! Пока одни слова и полное отсутствие дела. Закроем партию, пожалуй, как всегда — ничьей.
«Хрен тебе, Ланкевич!» — подпрыгиваю и, размахнувшись, отправляю тяжелый для принятия крученый мяч. Противник по-стариковски квохчет, но согнувшись почти в три погибели, все же отражает мое нападение и выкатывает встречное. Суечусь овчаркой на площадке, поджимаю «хвост», краем глаза слежу за Мишкой, замечаю его грустный и тяжелый взгляд и серьезную, на чем-то сосредоточенную, и немного грузную — я абсолютно не соврал, когда заметил, что старинный друг странно и наблюдаемо поправился — фигуру в целом и корявую, будто неуверенную походку.
«Его что-то беспокоит!» — я утверждаю и никогда ничего не спрашиваю. Не спрашиваю прямо и в упор исключительно у своего единственного товарища. Такой я нерадивый и холодный друг. Но так повелось у нас, еще со школярских времен. Свое дерьмо мы держим глубоко внутри, стараемся не выплескивать, чтобы вонью не окатить собрата и не обляпать человека, которому, на самом деле, до твоих проблем абсолютно нет никакого дела.
Так было раньше, по глупой молодости, по ветрености малых лет, но точно не сегодня. Мы затянули с нужным разговором, зашили рты, стянули нитками губища, потом зажмурились в большой надежде на авось:
«Авось нас пронесет и брызгами сморщенные рожи не заденет».
Но сегодня я снимаю это правило. Возможно, весьма самонадеянно и слишком нагло, но после того, чему совсем недавно мы стали свидетелями, я с ним не обсудил ни одной проблемы: ни личной, ни профессиональной, ни приватно, ни в рабочей обстановке. Погрязли в жирных недомолвках, предпочитая с затянутым узлами ртом перекантоваться, пережить несостоявшуюся свадьбу его единственного сына, с которым у Мишки, чего уж тут вилять и делать умное лицо, очень непростые отношения.
