«Не влезай, не встревай, не мешай, не убий, не обмани и не навреди», а про прелюбодеяния я предусмотрительно забыл. Это живое и естественное дело! В том, конечно, правил нет, зато имеется половой учет.
Так вот, мой личный кладезь моральных знаний — почти Божьи заповеди, однако все же с маленькой оговоркой! О них я вспоминаю исключительно тогда, когда речь заходит о моих детях, а на себя в тот момент плевать.
Мои ребята — самые лучшие и исключительные, но их поведение зачастую противоречит тому, что я в действительности думаю и чему учил их, пока они не вылезли из молочного и щенячьего периода. Сейчас мы как будто говорим о порядочности или об иллюзии существования таковой? Нет, это, как оказалось не про Петьку. Я зря на это надеялся, когда сам с собой о старшем сыне речь завел. Считаю ли я его поступок омерзительным? Нет! Скорее, несвоевременным и импульсивным. А вдруг… Вдруг он так себе испортит только-только начинающуюся жизнь? Сломает и себя, и Нию. Что тогда будет с нашим хлипким миром?
— Мне действительно неприятно, что так вышло с Егором, — продолжаю, выстраивая свою защиту на том, что произошло на свадьбе, которую по мнению Мишани я странным образом приплел. — Глупость, ей-богу. Петру с Тоней нельзя встречаться — крышу парню сносит, когда он видит ее. У этих двоих еще с детства вражда, — размахиваю рукой, словно прошу не обращать на такие шалости внимания.
— Вражда? Они дрались, что ли? — Ланкевич улыбается. — Твой старший сын маленькую девочку терзал?
До драк между мелким «мужчиной» и некрупной «женщиной», конечно же, не доходило, но тогда все, что они чудили, воспринималось несколько иначе. Ребята с большим трудом выносили друг друга, а по молодости, небольшому количеству лет и недостатку опыта вымещали свою злость, от которой никак не удавалось избавиться, резкими толчками, шуточными подножками, иногда, правда, даже и укусами. Вспоминая те давние времена, одухотворенно улыбаюсь и прикрываю глаза, пряча счастливый — чего уж тут — взгляд. Между ними точно что-то есть. Это чувство трудно объяснить, но где-то на подкорке я фиксирую все, что делает сын, когда встречается с Антонией: как Петр смотрит на нее, как глупости специально вытворяет только для того, чтобы она все оценила, высмеяла или похвалила, что он такой крутой; как он ждет любезного разрешения, жаждет одобрения того, что делает, задумывает и не говорит, надеясь на то, что ей все понятно будет без растолковывающих объяснений. Он хочет ласки, словно драный пес, тыкающийся мокрым носом в бедро незамечающей его маленькой хозяйки.
Да кто бы мог подумать, что так все далеко зайдет? Но… Я, естественно, болею за «свое» и втайне радуюсь, что Смирнова не вышла замуж за Егора. Только, если с Петькой все как будто ясно, то с Тосиком неясно абсолютно ничего. Она… Такая!!! Такая странная, скрытная, немного дикая и в то же время… Родная, хорошо знакомая и по-доброму чудная! Как так вышло, что после возвращения домой, он увяз в той девочке, о которой несколько лет ничего не знал и вообще не вспоминал, потому что был на другой женщине счастливо женат?
Ношу в себе подобную херню, компилирую решение, комбинирую позиции и угадываю дальнейшее развитие событий, а вот выводами поделиться, как оказалось, не с кем: Петька прячется и при каждом случае и моей попытке в бутылку лезет, не идет на контакт и не намерен своими чувствами делиться, а романтизирующей все и вся Черепашке дай только подходящий повод, она превратит простое подозрение в сюжет для своих книжонок, от которых, лично у меня, уже башка трещит…
— Не преувеличивай. Никто не дрался, все было чин по чину. Но… — заикаюсь и останавливаюсь в трансляции своих выводов.
— Но? — зато Ланкевичу неймется.
— Неудобно получилось. По-детски как-то. Кому-то весело, а кому-то…
— Да?
— Тяжело! Миш…
— Мне нормально. Да, весьма неприятно, что слишком далеко зашло. Да, чересчур противно, что все в последний момент определилось, но точно несмертельно. А ты тут при чем? — прищурившись, спрашивает он.
— Как Егор? — заискиваю, заглядываю ему в лицо и задаю вопрос о сыне.
Ланкевич странно шикает и резко отстраняется, почти отскакивает от меня, словно чего-то нехорошего, грязного и неблаговидного чурается.
— Тебе ведь это лучше знать. Он чаще бывает в конторе, чем…
— Не преувеличивай. К тому же там я не пересекаю черту. Егор — подчиненный, а я его начальник. Диковато будет смотреться, если я начну вести личные разговоры в кабинете для совещаний. Прямое давление, Мишка. Он сочтет, что я его с пристрастием допрашиваю. Там работа, но нет личного. Это только…
— Бизнес и восьмичасовой рабочий день, — заканчивает за меня.
— Хочешь, я с ним поговорю? — тут же предлагаю.
— О чем? Думаешь, разговор вне стен офиса будет смотреться несколько иначе?
— Что он говорит? Что думает?
