Спорить бесполезно, надо молча слушать и вытирать ей слезы, если таковые замаячат на горизонте, в районе ее добрых глаз.
— Как дела, сынок? — выдыхает через ладони, не показывая мне лицо.
— Отлично, — сухо отвечаю. — Перестань. Ты чего?
— Отлично и все? — всхлипывает, но руки все же убирает.
Теперь, пожалуй, немного развернем.
— Живу, работаю, полноценно питаюсь, иногда тренируюсь.
— Забросил, да? — теперь мама водит музыкальной кистью возле меня, притрагивается к щеке, теплыми пальцами песочит мочку моего уха, спускается на шею, костяшками проводит по натянутой от напряжения жиле, и озабоченно поправляет воротник.
— Сейчас некогда, — дергаю башкой, пытаясь скинуть ее ласку. — Мам, пожалуйста.
— Как Тосик?
— Все хорошо.
— Хорошо, хорошо, хорошо, — мой ответ задумчивым тоном повторяет. — «Да», «нет», «привет-пока», «хорошо», «я тороплюсь», «отстань», наверное? Что мне следует спросить, чтобы услышать последнее?
— Мам, все хорошо. Я не вру.
Если начнет пускать слезу, я закину ее в офис к отцу — пусть там с ней сам разбирается. Он попросил об одолжении и намекнул на мой сыновий долг. Я все выполнил. Но на психоэмоциональные атаки от родного человека я не подписывался, когда давал согласие на круиз по магазинам и помощь по дому. Зачем вообще дал добро? Да Гриша настоял, когда в мягкой, как только он умеет, форме отчитывал меня неделю назад перед входом в «Шоколадницу», попутно узнавая о моих планах, наших делах с Тузом, и испорченных отношениях с Егором. Отец шипел, напоминая о важности настоящей дружбы, долбаном постоянстве, сучьей чести, какой-то там правде, верности и уважении к ближнему, при этом не смотрел в мои глаза, зато усердно изучал землю под ногами и давился никотином, с которого слез, прикладывая просто-таки нечеловеческие усилия. Однако после заикающегося и впоследствии поперхнувшегося собственным язычком свадебного колокольчика, стремительного, даже бешеного, старта Антонии и моей погони без раздумий за сбежавшей невестой, затем нашего совместного возвращения в дом ее родителей, Гриша раскодировался и наплевал на собственные обеты не брать в зубы отраву и не третировать никотином мать. Отец рычал и шикал, когда высказывал свое мнение по поводу того, что случилось. Странно! Мне почему-то казалось, что в прошлую с ним встречу, в выходной день, в его кабинете, в нашем офисе, и при вынужденном свидетеле, мы с ним все выяснили и пришли к взаимопониманию. Я полагал, что старший принял мою сторону, дал добро на то, что я задумал сделать с магазином, порадовался за возможные отношения с Антонией, правда, удивился этому всему, но точно не был раздражен, зол или неуправляем. Зато в ту пятницу отец, словно с цепи сорвался, и ни в чем себе не отказал. Не то чтобы я испугался, но зачем-то пообещал, почти дав слово, что поговорю с Мантуровым о том, что произошло, а главное, разрулю обстановку и представлю Егору дорожную карту по выводу наших с ним отношений на новый уровень. Да я просто повторял за батей все, что он предлагал. Хотя, на самом деле, считал, считаю и буду считать, что разговоры о сочувствии, какие-то объяснения, выглядящие, как банальное оправдание и даже ложь, не нужны Егорычу или кому-либо еще, оказавшемуся в таком же положении. Он не дурак, а значит, все прекрасно понимает и без моих, чего уж там, абсолютно неискренних слов.
«Я поговорю с ним!» — напоследок выдавил из себя, глядя в глаза отца.
И-и-и? Что-о-о-о?
Да, все в точности! Я выполнил обещание и поговорил. Если это, конечно, можно назвать разговором, но отметку о выполнении в своем ежедневнике я, конечно же, проставил.
Мы схлестнулись с Мантуровым на фехтовальной дорожке, как дуэлянты, сражающиеся за честь девушки, и разодрали друг друга с особым ожесточением. Но, как водится, по всем законам жанра — не мы такие, это спорт такой: жестокий, тяжелый, опасный и очень кровожадный. Зато мы по-мужски «поговорили».
Уже неделю сохраняем с ним исключительно деловые и рабочие отношения, пересекаемся в зале совещаний под пристальным вниманием отца и рядовых служащих конторы. У нас как будто новый уровень, повышенный и эксклюзивный, — «привет-пока-я посмотрю»! По мне, этого вполне достаточно. Он не лезет с советами и рекомендациями, не затирает чистоту эксперимента, не заглядывает через мое плечо — что не может не радовать, если откровенно, не шепчет подбадривающие, немного глупые и всегда несвоевременные слова, не спрашивает, как мое здоровье и в целом дела, а я не прикидываюсь «тимуровцем» или «кибальчишом», не строю из себя хорошего мальчика, который обсуждает с другим «хорошим парнем» девочку, с которой он не решался пойти на встречи, не спросив предварительно моего разрешения. Херня какая-то! Ей-богу, как вспомню, так намереваюсь поблевать, а проблевавшись хорошо, хотелось бы хорошо поржать.
