Лошадь нервничает и мотает головой, попадая грубым волосом мне в нос, глаза, рот и даже уши.
— Все! Все! — отпускаю и опускаюсь вниз, инерционно следуя за ней. — Прости, девочка! — наклонившись, хлопаю ладонью по плечу. — Ты сильная, малышка. Я не хотел тебя обидеть.
Так вышло! Случайно… Я за всем не уследил и заигрался. Сильно и без шансов на повторную жеребьевку или перебрасывание игральных карт-костей. Уговор есть уговор, а мы с Антонией заранее все обговорили. Чему здесь удивляться, тут только покориться и свой заслуженный выигрыш — если Туз не шутит — взять.
Спешиваюсь и перекидываю через лошадиную голову поводья, удобно располагая их себе под руку. Шагаю, безжалостно наступая на желтые смеющиеся головки одуванчиков, которым в этом месте нет числа. С остервенением отшвыриваю каждый, гильотинируя солнечную улыбку, что попадается мне под сапог.
Я слышу четкий лошадиный топот. Где-то совсем рядом, довольно близко. Смирнова, по-видимому, догнала меня. Наконец-то! Я хочу все объяснить и, черт меня дери, во всем признаться, если она станет меня, конечно, слушать.
Красивая… Запыхавшаяся… Ищущая… Стоящая на вытянутых ногах в стременах, но не сидящая в седле… Сейчас, по-моему, она готова растерзать меня за то, что безбожно бросил и куда-то в неизвестном направлении ускакал.
— Что с тобой? — Тоня подъезжает и резко останавливает жеребца. Он фыркает и сильно, как будто утвердительно, вперед-назад мотает головой. — Тише, мальчик, — шепчет молодцу на ушко. — Петя?
Уткнувшись головой в женское бедро, кручусь, пробираясь головой ей в мышцу, пронзая мякоть бешеным желанием, настойчивостью и чертовым энтузиазмом.
— Тонь…
— Что произошло? — Смирнова запускает руку в мои волосы, легко сжимает и гладит, словно мать ласкает в чем-то провинившегося мальчишку.
Пиздец, как это унизительно и даже пошло! Я не нуждаюсь в этой ласке, я совсем другого от нее хочу.
— Ты не права, — мямлю куда-то в лошадиный бок, не поднимая головы.
— Что?
— Не права, потому что ни хера не знаешь.
— Я ничего не слышу, — она пытается оттянуть меня, чтобы заглянуть в лицо и все прочесть в моих глазах, раз слова с большим трудом выходят и совсем не поддаются адекватной расшифровке.
— Не права, не права. Ты ошибаешься, когда думаешь, что не желанна, что я игнорирую тебя, что я специально избегаю близости, что я… Динамо!
Бл.дь!
Знала бы ты, стерва, как я тебя сейчас хочу. Плевать мне на понятия и правила приличия! Да вот хотя бы на этой солнечной поляне я мог бы взять тебя, если бы не одна е. учая проблема, которая стоит колом и никуда, твою мать, не исчезает.
— Велихов, мне страшно, когда ты, черт знает что, чебучишь! Зачем пугаешь? Я не хочу играть! Ты понял?
— Да, — рукой касаюсь ее теплого бедра, ладонью задеваю ягодицу и сжимаю зад, который Тонька напрягает, как только чувствует меня. — Извини, — отрываюсь от ее ноги и, запрокинув голову, рассматриваю, заглядывая в сощуренные от солнечного света женские глаза. — Устала, да? Я тебя замучил?
Тонька ерзает и корчит мину:
— Попа болит! С непривычки, — добродушно улыбается.
Очень откровенно и крайне непосредственно! Зато по обстоятельствам, искренне и без обмана.
— Тогда обратно поедем? — подтягиваю свою кобылу и устанавливаю ногу в стремя.
— Было бы неплохо, — Тоня разворачивает жеребца и, подстегнув его, задает нашу скорость на обратный путь.
Она ни черта не поняла… Ни черта! Из моего нытья трудно вычленить рациональное зерно и доступное обоснование того, что я творю, но я действительно старался, а над доступным объяснением, пожалуй, надо бы еще немного поработать, чтобы в чем-то убедить ее и обелить свое гребаное, вызывающее охренеть какие вопросы поведение…
Целоваться с Тоней мы начали еще в лифтовой кабине, когда поднимались на свой этаж. Я начал первым… Все признаю и тут же каюсь! Смирнова отвечала, подстраиваясь под мой темп и рвение. Она постанывала и вздыхала, делая спасительный глоток необходимого для жизни воздуха, когда я на несколько мгновений отпускал ее, чтобы переключиться на щеки, скулы, ушные мочки и, конечно, предложенную для ласки шею.
— Я хочу, хочу, хочу… — шептал и облизывал горячую, немного влажную от моей слюны, тоненькую, почти пергаментную кожу.
— Я тоже… Тоже, Петя, — Туз заверяла в своем желании меня.
Уже не вспомню, как остался без рубашки, где и как я потерял ремень и расстегнул ширинку сейчас мне тоже тяжело представить. Зато в деталях могу восстановить, как разрывал на Тонике одежду, как сдирал кружевной бюстгальтер, опуская чашки, чтобы добраться до ее груди, как напирал, укладывая ее в постель, как раздвигал коленями ерзающие подо мной женские ножки, как накрывал собой, потом, конечно, на предплечьях поднимался, чтобы в деталях рассмотреть ту, которую почти полностью раздел, оставив лишь жалкую тряпку там, куда сейчас намерен «малышом» пробиться.
— Извини меня, — неохотно сползаю с Тоньки, зажав двумя пальцами переносицу и опустив глаза, усаживаюсь на постель, подогнув колени. — Я… Не могу… — смущаясь, сообщаю.
