— М-м-м-м-м-м-м, — она мычит, как раненая, и руками закрывает грудь, сводит вместе ножки и поджимает их, повернув нижнюю половину тела на противоположный от меня бок. — С-с-с-с-волоч-ч-чь, — шипит, отвернувшись от меня, закрыв глаза и закусив почти до крови нижнюю губу.
— Ния? — протягиваю руку и пальцами касаюсь вздрагивающего живота. — Прости меня, пожалуйста…
— Не трогай, идиот! — вопит, отползая вверх, намереваясь пристроиться у изголовья. — Сними мне отдельный номер, Велихов! Я не хочу с тобой здесь находиться. Ты палач, а это пытка мне не по силам! Чего тебе надо?
— Нет, — насупив брови, говорю. — Ты не уйдешь! Перестань, прошу.
— Я сама сниму, — Тонька дергается, хаотично двигается, пытаясь улизнуть с постели. — В конце концов, что ты можешь?
Мне кажется, она ворчит:
«Слабак!» или «Дурак!», или «Мудак!».
Что предпочтительнее из вышеперечисленного, я, откровенно говоря, не знаю!
Что я могу? Что я могу с ней сделать? Какие у меня права на эту женщину, которую я только что обидел тем, что отказался от близости, проявив бестактность? Я не уверен, что здоров, что не наврежу, не заражу, в конце концов. Презерватив, резиновая тонкая преграда между нами, — не выход, не панацея, не спасение! А она слишком дорога, а для меня — бесценна. Я перетерплю, вынесу любое оскорбление и прозвище, которым она, конечно, наградит меня, но не отпущу ее. Пусть не пыжится силой, которую я истреблю, если она хотя бы дернется. Мы приехали вместе и покинем эту комнату завтра и тоже вместе. Раздельного проживания здесь не будет!
— Я сказал, ты не уйдешь! — сжав кулаки, угрожающе рычу.
— Гад! — подтянув колени себе под подбородок, выгнув спину и выпучив стройный ряд позвонков, Тоня поворачивается на бок и, прикрыв глаза одной рукой и громко всхлипнув, как в последний раз, замолкает, словно обрывает нашу только-только установившуюся связь.
Женщины по своей природе обидчивы, агрессивны, злопамятны и слишком мстительны. С каждым днем, в котором я живу, все больше в этом убеждаюсь. А Тоня — женщина! С этим точно не поспоришь. По крайней мере, я бы пороть горячку и плеваться истиной не стал. Значит, она та, которая всё, что я упомянул сейчас, очень точно подтверждает и старается соответствовать тому, что слабый пол от матушки-природы великодушно получает.
Семь дней прошло после нашего возвращения на «большую землю»:
«И что с того?» — «А, ничего!».
Тотальный игнор и исключительно рабочие отношения. Но лишь тогда, когда мы в кабинете с ней встречаемся или просачиваемся сквозь торговые ряды, проверяя ценники и копируя артикулы. Абсолютный холод — ноль и даже стойкий минус — тридцать пять, как щадящий максимум, а иногда — охренительный мороз и острый, торчащий, как терновый шип, торос, который нам не обогнуть, не растопить и не разрушить, не напоровшись сердцем на острый пик, вершину айсберга в бесконечном океане равнодушия. Как будто ничего не произошло:
«Ха-ха и типа все! Херня вопрос — прямо в яблочко, ведь не было там ничего».
Там, на той прогулочной посудине. Мы просто деловые партнеры с Тонечкой Смирновой, возможно, хорошие друзья почти забытого и вытертого из памяти безоблачного детства, задуренные свежим воздухом идиоты, которые чуть не скрепили отношения постельным приключением во время основного отпуска, положенного нам по Трудовому Кодексу, согласно заявлению, подписанного начальством, и выданным средствам на собственное содержание, небольшой кутеж и развлечения.
Стремительный откат назад и бешеное расстояние, которое в солидный шаг не преодолеть, чтобы задницей не разорваться — вот так сейчас обстоят наши с ней дела! Одно неосторожное движение и можно в пропасть улететь, или погибнуть смертью храбрых, перескочив на берег недруга, но бывшего когда-то твоим «собратом по несчастью». Хуже нет того, кто переметнулся из слаженного стана преданных друзей в когорту ненавидящих тебя людей…
Сижу, как школьник в кабинете у грозного «директора», который листает мой дневник, словно чрезвычайно познавательную книжку с картинками двойного содержания изучает. Подложив ладони себе под ягодицы, сведя вместе ноги, раскачиваюсь на стуле, стоящем перед столом престарелого врача, который что-то ищет, ищет, ищет, перекладывая бесконечный «чемодан» бумажек.
— Прошу прощения, — кашляю и стучу носком по полу. — Э-э-э… Простите! Алё! — нагло щелкаю перед его носом пальцами. — У меня мало времени. Скажите что-нибудь…
Да я к чертям отселе на все четыре стороны пойду! До чего паршивое местечко. Обстановка — просто швах, а еще этот больничный, пропитанный заразой, мерзкий запах. Здесь нельзя долго находиться человеку со слабой психикой или синдромом гиперактивности и рассеянного внимания. Не то чтобы я чего-то здесь боюсь, но не передать словами и нашим крепким матом, как я задолбался сюда кататься, словно на работу, огромные доходы от которой скрываю от родного государства, мухлюя с подоходным и на прибыль налоговым богатством.
