— Они уйдут, когда закончат. Магазин будет опечатан до выяснения обстоятельств, проведения лабораторных исследований, получения результатов анализов проб и соответствующего распоряжения.
— Баран ты, Мантуров. Душное чмо, но с полномочиями. Какого черта отца сюда привез?
— Я никого не привозил.
— То есть он сам за тобой увязался?
— Григорий Александрович мне не отчитывается. Вероятно, у него были здесь дела и потом…
— Проваливай! — недослушав, рявкаю.
Через его плечо я наблюдаю, как Тоня мечется из угла в угол в подсобном помещении. Со своего места мне все прекрасно видно. С понурой головой и сведенными перед собой ручонками, Смирнова вышагивает на небольших квадратах, искоса поглядывая на нас. Переживает за спокойствие и благополучие? Боится, как бы мы с еб. аном не задрались? Караулит нас!
— Ее зачем? — спрашиваю, насупив брови и не сводя с Нии глаз.
— Что?
— Это месть? — перевожу на него взгляд, наполненный гневом, почти яростью.
— Я полагал, что ты умнее, Велихов.
А я считал, что до сего момента работал с человеком, а не дерьмом, пытающимся утвердиться за счет физически и эмоционально слабого человека, за счет девчонки, у которой с этим магазином сердечная связь и полное взаимопонимание.
— Убирайся! — сжимаю кулаки.
Мантуров поворачивается и не спеша выходит из магазина, который намерен похоронить под бумажной кипой судебных предписаний.
Озираюсь по сторонам. Все движется и копошится, раздражает, злит и заставляет дичь творить, повышая голос, выкрикивать ругательства.
— Что вы ищете? — ору суетящимся туда-сюда «экспертам».
На меня совсем не обращают внимания, но въедливо и высококлассно выполняют свои непосредственные обязанности, заглядывая в углы и мусорные корзины.
Тоник тормозит движение, застывает в дверном проеме, напротив меня, громко охает, спрятав мордочку в ладонях, всхлипывает и проклинающую молитву причитает.
Ей больно. Неприятно. Паршиво. Она страдает только от присутствия посторонних в ее святая святых, там, где Тосик чувствует себя счастливой и в полной безопасности. Размашисто шагаю в служебное помещение. Смирнова вскрикивает, когда хватаю ее за руку и начинаю тянуть в личный кабинет. В то место, где мы могли бы поговорить наедине, без посторонних в стерильных халатах.
— Послушай меня, — шепчу, прикрывая за собой дверь. — Тоня?
— Это конец! — запустив пальцы в волосы, стрекочет. — Все! Они… Они нас похоронили. Я отменила все заказы, закрыла перед клиентами входную дверь, потому что они, — вытянув руку, указывает в неопределенном направлении, намекая на тех, кто сейчас хозяйничает в торговом помещении, — приперлись и сказали, что… Меня фактически обвиняют в неаккуратности и несоблюдении санитарных норм, а также намекают на нарушение технологического процесса. Петя, у меня нет диплома. Я не училась официально. Не заканчивала кулинарных техникумов или торговых институтов. Я не повар, не технолог, не кондитер. Я самоучка, получившая сертификаты в интернет-пространстве, участвуя во всевозможных конкурсах и мастер-классах. Я не специалист. Я выскочка, которая нарушает технологию приготовления. Я травлю людей! Понимаешь?
— Неправда, — еле двигаю губами, хриплю и не могу повысить голос, чтобы донести до ее ушей одну простую мысль. — Ты ни в чем не виновата. Мы разберемся. Нужно время. Уверен, что это ошибка. Обыкновенная…
Но мерзкая и до боли ощутимая! Расследование затянется, а тут как раз этот факт смерти и подобен.
— Моя кухонное пространство признано… Петя, они сказали, что там нарушены габариты. Что я не имею права занимать это помещение, что оно не предназначено для тех целей, которых я тут достигаю. Что я…
— Тихо-тихо, — неуверенно обхватываю женские плечи и подтягиваю Тоника к себе. — Мы со всем разберемся. Обещаю.
— Весь персонал погонят на медицинское освидетельствование. Я не понимаю. И девяти месяцев не прошло, как мы все это проходили. Неужели кто-то принес заразу? Егор сказал, что заболели дети. Дети! — пищит Смирнова.
