А это значит, что соответствующее время подошло? Ах, как не вовремя, хотя… Я чист, здоров, но под наблюдением. То есть, когда лаборантишки начнут рассматривать чашки Петри, установив их на предметное стекло под микроскопом, то обязательно найдут следы лечения и продукты жизнедеятельности микроорганизмов, которые я с большим трудом извел. Я должен ей все рассказать, признаться в том, что был болен, что бессовестно подтасовал результаты несуществующих анализов, которые якобы сдавал для оформления санитарной книжки, купил необходимые справки и влился в коллектив, будучи нехорошо больным. Ведь если сволочь начнет копать целенаправленно под меня, то естественно всплывет тот факт, что я сбежал с прошлого места жительства, будучи поставленным на учет по неблагонадежному состоянию здоровья, угрожающему окружающим меня людям, что я долгое время игнорировал лечение и не придавал значения серьезности поставленного мне еще там, за бугром, диагноза, пытался избежать всего, что мне настоятельно рекомендовали и предписывали. Я бравировал своим здоровьем, ставя на кон чужое благополучие и спокойствие. Егор, пожалуй, прав:
«Я преступник!» — ну вот, себе признался, теперь осталось Нии обо всем спокойно рассказать.
— Тонь, — подаюсь немного на нее, — послушай меня, пожалуйста. Сможешь?
— Что? — Смирнова будто отмирает.
— Никого таскать никуда не будут.
— Это не смешно! Пусти, — начинает дергать плечами, пытаясь избавиться от меня. — Больно, Велихов! — взвизгнув, подпрыгивает на месте.
— Мы справимся с этим, — держу крепко, — я обещаю тебе, что никто не пострадает…
Кроме меня, конечно!
— Самоуверенность — твоя отличительная черта! Убери руки, — оскаливается и шипит.
— Это я! — рычу, исподлобья разглядывая ее лицо.
— Ты! — словно подтверждает.
Она не поняла! Мне нужно четче выразиться, чтобы избавить нас от чертовой двусмысленности.
— Я причина этой гребаной проверки.
— Господи! — она подкатывает глаза. — Тебе бы эго проверить. Ты, ты, ты, ты… Только ты! Всегда и везде! Игра — только на твоих условиях. Победа — любой ценой.
— Ты такая же… — язвительно хмыкаю.
— Ах, это моя вина? — прищурившись, с присвистом произносит.
— Успокойся. Давай успокоим бурю.
— Пошел ты! — плюет словами, топочет ногами, сгибает их в коленях, глубоко — на сколько я ей позволяю — присаживается, и гримасой ненависти портит свое красивое лицо.
— Я болен, Тоня, — резко убираю руки, отпускаю и даю возможность отойти от меня. — Был! — мгновенно добавляю, заметив удивленный взгляд и приоткрытый рот. — Была проблема…
— Какая? — шепчет нехорошим голосом, что-то, видимо, подозревая или о чем-то догадываясь.
— Если проще, то я бы не прошел санитарную инспекцию. Это…
— Ты-ы-ы-и-и-и… — пищит на высоких нотах. — Не могу поверить!
Однако, видимо, придется!
— Но я здоров, — опустив глаза, сообщаю, на самом деле, чересчур хорошую новость, которую я совсем не так должен был ей преподнести. Совсем не так!
— Ты обманул, что ли? — Смирнова странно приближается ко мне, становится в точности напротив, задирает голову и широко распахивает глаза, словно выталкивает их из орбит. — Заврался, да?
— Я не мог сказать, — взгляд ответно отвожу. — Пойми, пожалуйста, гордиться нечем, да и…
«Когда? Откуда? Как она смогла?» — я не успел зрительно зафиксировать пощечину, зато прекрасно ощутил обжигающее касание ее руки на своей щеке.
— Все будет хорошо… — прикрыв глаза и стиснув зубы, произношу.
Еще один удар! Другая сторона. Скула, щека. Все заслужил! Поэтому не отворачиваюсь и не пытаюсь остановить хлесткий шпарящий удар. Похоже, Смирнова не станет слушать оправдания, зато физически оторвется на том, кто нагло обманул и нанес урон делу ее жизни.
Да будет так! Перетерплю. Тяжелая рука, гнев разъяренной дикой женщины-кошки, которая вкладывает всю душу в оплеухи, коими вознаграждает проглотившего язык меня.
Квакаю и мгновенно затыкаюсь, зажмуриваюсь, пряча глаза от женских пальцев, мельтешащих возле моего лица.
— Сволочь! — кричит Тосик, заканчивая ручную экзекуцию.
По ее дрожащему и неуверенному голосу я понимаю, что она страдает, переживает, и в то же время сильно негодует.
— Сдохни, мразь! — визжит и, отскочив от меня, поворачивается ко окну. — Будь ты проклят! Не-на-ви-жу!
«Мне жаль» — про себя произношу, смаргиваю несколько раз и облизываю губу, которую Смирнова порвала мне, когда прикладывала ладонь, выпячивая кольцо на среднем пальце. Обод зацепился за мякоть и, расцарапав ткани, повредил ее. Кровь чересчур соленая, металлическая, противная и отравленная херней, которую я закидывал в себя, выполняя назначения врача, попадает мне на язык, сильнее раздражая слизистую, третируя вкусовую братию.
— Я не болен…
— Убира-а-а-йся! — орет, не слыша мои потуги оправдаться.
— Я с этим разберусь.
— Обойдусь! — оборачивается и, гордо вскинув подбородок, кричит, словно находится в агонии. — Пошел к черту! Так тебе понятнее?
Вполне!
