«Давно? Как так вышло-получилось, что ты вдруг стала нянькой, гувернанткой и самой любящей женой? С каких же это пор? А самое главное, где я была и почему все проморгала? Проспала или кое-кто мне виртуозно баки забил, выгуливая по палубе речной посудины?».
Пожалуй, проявлю внимательность и такт. Да просто промолчу, не стану воздух сотрясать, пугая здравыми феминистическими мыслями. Как погляжу, здесь это абсолютно бесполезно, не стоит моих нервов и спокойствия.
— Оправдываешься, что ли, или убеждаешь в том нас? — хмыкаю и отворачиваюсь, словно прячусь. Не хочу встречаться взглядом с Дашкой. — Так ночами утешаешься? Я хорошая, потому что вью гнездо. Я постоянно беременна, потому что не могу отказать ему. Что у однорукого, в сущности, в жизни есть, кроме меня? Я его опора, его надежда и теплая подушка, которую он берет, когда ему заблагорассудится. Есть контрацептивы, рыбка. Я могла бы порекомендовать тебе, да и твоему мужу, кабы…
Не этот чертов Велихов!
— Ты успокаиваешь свою совесть, рыбка. Что это, как не хвастовство перед менее успешными в этом деле? Нет-нет! Ответь, что ты делаешь, чего добиваешься, когда хохочешь от того, что только вот сказала:
«Я жду ребенка, цыпы»?
Как нам следует реагировать на твое известие?
— Я поделилась радостью! Вот и все.
Иди ты! Нужна ли мне твоя радость, дурная идиотка? Зачем мне эта информация, если я одна, без перспектив и… С физическим недостатком! Дело, например, в моих глазах. Это дурной знак и несчастливое стечение обстоятельств. Все это не способствует успеху и не дает счастья, личного и профессионального, тому, кто таким «богатством» обладает. Вот я и кручусь одна. Работаю и погружаюсь по макушку в жуткий социум. Однако появляются такие, как она, и считают, что имеют право делиться счастьем и радостью одаривать менее успешных. Таких, как я!
— Мне нерадостно, Дари. Вот мой искренний ответ. Вы могли бы разумнее подходить к своей жизни. Ты не устала от семейной событийности? Не надоело вытирать сопливые носы, подмывать всем задницы и обслуживать мужика, который, по-моему, страдает от определенного комплекса. Неполноценности, конечно.
— Нет, — резко отвечает.
— Хорошо себя чувствуешь или…
— Тоник, довольно! — Юля, ерзая задницей по сиденью, подвигается ко мне и, обхватив рукой, подтягивает, как сломанную живую куклу, к себе. — Ты злишься на весь белый свет, а срываешься на близких людях, — шепчет в ухо, поглядывая на Дашу. — Что с тобой? Все ведь обошлось, — щекой касается моего виска, затем спускается на щеку, трогая губами кожу моего лица. — Прекрати немедленно.
Цыпы, цыпы… Вам бы все-таки определиться в своих желаниях. Я ведь не собиралась ничего подобного говорить, но нет же — представь развернутый ответ. А когда я высказала свою точку зрения, естественно, отличающуюся от их, то незамедлительно получаю нравоучения, щелчки по носу и произнесенные через зубы просьбы, почти мольбы или приказы, заткнуться и не отсвечивать неприглядной истиной.
— Я не хочу! — руками упираюсь ей в колени, пытаюсь оттолкнуть сестру и избавиться от этих жестов пошлой нежности. — Не хочу этим заниматься. Про-тив-но! Что мне теперь делать? Что выбрать? Во что погрузиться, чтобы хоть немножечко остыть?
Старшая сестрица замолкает, а до омерзения счастливая двоюродная, как будто сокрушаясь, с огромным сожалением качает головой.
Вот же… Сука!
— Счастлива, да? — шиплю, разглядывая Дашку исподлобья. — Довольна? Наслаждаешься? Своей любовью упиваешься?
— Да! — горделиво задирает подбородок.
— М-м-м, — мычу, и, наверное, в первый раз в жизни не нахожусь, что ей на это все ответить.
Твою мать!
— Все будет хорошо, — Юля баюкает меня и, вероятно, безмолвно просит Дари не провоцировать и не разжигать скандал, потому что я не в форме и не смогу отстоять себя.
Жалость, жалость… И чертово сочувствие! А вдруг это все-таки надежная поддержка, нужное и крепкое плечо, на которое я могла бы опереться, пока выбираюсь из того, во что по своей доверчивости попала, забравшись в жизненную патоку по горлышко.
— Тонь… — Даша подсаживается с другой стороны и точно так же, как и Юля, обнимает меня.
— Задушите, чертовы мегеры! — мычу. — Жить, жить хочу. Пустите, коровы. Мамочка-а-а, — пищу.
Они меня сейчас задавят и так освободят мир от беспокойной цыпы, у которой ни черта не получается. За что ни возьмусь, все с препонами или со стоп-краном. Не везет, ей-богу!
— Привет, — с кем-то негромко и довольно нежно здоровается рыбка.
— Привет, — мужской голос отвечает. — Все нормально?
— Да-да. Садись, я сейчас.
Приперся благоверный. Наконец-то! Я ощущаю, как Горовой наклоняется к жене, целует ее, гладит по голове и отходит. Вероятно, садится за стол, как раз напротив нас, чтобы во всех подробностях рассмотреть мое падение.
— Я хочу уйти, — хриплю, выкручиваясь.
— Нет, — шепчет Даша, еще сильнее стягивая на мне объятия. — Не уйдешь. Сама не останешься. Костя придет? — последнее адресует Юле.
— Да, — сестрица отвечает.
«А чертов Велихов прибудет к нам на бал?» — крутится на языке вопрос, который я не решаюсь вслух сказать.
