— Гриша? — очень тихо ходит, я ведь не заметил, как она пробралась и подкралась. Жена склоняется надо мной и укладывается верхней половиной тела, в точности копируя мою скрученную позу над столом. — Привет, — шепчет возле уха, обжигая, губами прикасается к виску. — Что случилось?
— Ничего, — бурчу и отворачиваюсь. — Нат, перестань, не надо.
— Извини, — отстраняется. — Чего-нибудь хочешь? — обходит стол и останавливается напротив меня.
— Спасибо.
— Молоко?
— Кофе, видимо, совсем не предлагаешь? — хмыкаю с издевательским смешком.
— Ты адски бодр и без допинга. Что случилось? — поворачивается ко мне спиной, встав на носочки, открывает створку кухонного подвесного шкафчика, что-то там рассматривает, как будто к чему-то даже примеряется, а найдя две безобразные по внешности и исполнению чашки, снимает их и выставляет на рабочий стол.
— Ничего.
— Мне уйти? — Наташа опирается руками о столешницу и приподнимает плечи. — Хочешь побыть в одиночестве?
— Нет, — отрываюсь от поверхности, на которой провел до этого момента некоторое продолжительное время, и занимаю строго вертикальное положение. — Сделай, пожалуйста, кофе.
— Нет.
— На-а-а-т! — жалобно прошу, почти выпрашиваю или нагло клянчу.
— Ты говорил, что не будешь курить. Как по канону, ты, конечно, куришь!
— Начинается, да? — прокручиваюсь на барном стуле. Отворачиваюсь от раздражающейся по сущим пустякам жены и обращаю взгляд в окно, за которым день уже в разгаре. Как-никак утреннее время, ранних пять часов! Солнышко в зените, ветерок колышет кроны, а птички бодренько щебечут. — Пороки, пороки, да? Чем ты недовольна, жена? Я раздражаю?
— Да!
— Потерпи, милая, уже недолго осталось.
— Все сказал?
— Черепашечка, кофеек, пожалуйста, — наступаю с просьбой, а затем вдруг громко декламирую. — Да будь же ты покорной, женщина! Давно я тебя ремешком по заднице стегал?
— Потом ты как будто завязал с черным-черным кофе, — она совсем не реагирует на меня, потому как не меняет скорость и громкость звукового сопровождения. С некоторых пор, по-видимому, я превратился в жалкое ничто или нечто, раз позволяю ей такое обращение. Размяк, раскис, расслабился и определенно дал маху. — Сейчас ты просишь…
— Я умоляю! — уже почти хриплю.
— Гриша-а-а?
— Ну, хорошо. Пусть будет молоко, — громко выдыхаю, соглашаясь.
Как пить дать, подтаявший в ее объятиях холодец, подкисший, склеившийся, покрывшийся вязкой пленкой «стюдень». Вот такой пиздец!
— Подогреть? — оттаивает, оживает, добавляя в голос смешок, еле уловимую кротость и умиротворение.
— Если можно, — на автомате отвечаю, застыв взглядом на летнем пейзаже.
— Хорошо.
Пока Наталья возится с молоком и обязательным печеньем, я снова стопорюсь на чертовой бумаге, с которой половину ночи и несколько утренних часов молчаливый диалог веду.
— Гриш? — ставит аккуратно чашку передо мной.
Какая странная посудина, ей-богу! Искривленные края, совсем необтекаемая форма и небольшое углубление, а ее родное будто бы кривое блюдце скроено вообще под что-то внеземное или потустороннее. Такое впечатление, что сие творение было произведено маленьким ребенком или неопытным гончаром по индивидуальным чертежам и собственным заказам.
— Что это за херня такая? — просунув палец в ручку и подняв подобие пиалы с молоком, направляю под женский нос скульптурный диссонанс. — Где ты это взяла?
— В чем дело? — Ната сверлит меня взглядом, внимательно разглядывая исподлобья все, что я творю.
— Что за чашка такая, говорю?
— В чем дело? — настаивает на своем. Не похоже, если честно, что сейчас мы говорим о дефективных фарфоровых изделиях.
Поэтому:
— Ни в чем.
Жена подкатывает глаза и, не отрывая края своей чашки от губ, поворачивается лицом к окну.
— Что это такое? — ни одного движения в мою сторону не делает, а так, как будто между прочим, интересуется, чем я занят.
— Где?
— На столе, Гриша, на столе.
— Это заявление, — скашиваю взгляд на альбомную простыню.
— Заявление? — переспрашивает и тут же добавляет. — Чье? О чем?
— Это от Петра, — прищурив глаз, ей тихо отвечаю.
— Что в нем?
— М-м-м, — раскачиваюсь на стуле и мотаю головой. Не хочу отвечать на ее вопрос, потому что ничего еще не решено.
— Велихов! — Ната ставит чашку, сильно приложив ее дном о стол. Посуда грюкает, звенит и слегка раскачивается, но все же сохраняет равновесие только потому, что тяжела по своей конструкции и несуразна по внешнему виду. Такого уродца тяжело столкнуть, перекинуть или на пол повалить. Затормозит неровным краем и зацепится корявой ручкой за борт столешницы. Задержится и на землю для встречи с неминуемым концом не полетит.
— Я его не подписал.
— Мне стоит рассмеяться? Поблагодарить тебя или похвалить за это?
— Достаточно будет твоего мягкого «спасибо».
Еще улыбки и, конечно, нежности и ласки!
— Все сказал?
— Не заводись, пожалуйста. Я и не подпишу его, — еще хочу добавить: «Никогда не подпишу, за это не переживай». Но сдерживаюсь и ничего не говорю.
— Все же предпочтительнее, видимо, заплакать? — продолжает ерничать Наташа.
