Выглядит, как кроткая обиженка. Все та же маленькая девочка, которая раздувает губки и дергает плательный подол, терроризируя отца, который в упор не замечает, какая красота требует его внимания.
— Эта пацанячья блажь, жена.
— Да, конечно. Он пацан, который почему-то бунтует и пишет заявления. Это ведь увольнение?
— Сказал, что не подпишу. Чего ты?
— Он не твой работник, Велихов.
— Ошибаешься, милая, — издеваясь, хмыкаю. — Он полностью мой. С мясом и потрохами. Я его начальник, а он мой подчиненный.
— Отнюдь!
— Что-что?
Характером сынуля, по-видимому, вышел в мать. Или это сегодняшнее субъективное наблюдение от недосыпа и отсутствующего кофе, который заменяет теплое молоко?
— Петр служит у меня в конторе, он работает на меня, на свою семью и на себя так же, как и Сашка.
— Это твои дети! — повернувшись наконец ко мне, оскалившись, ревет. — Твои сыновья! Твои наследники!
Я помню, помню… Безусловно!
— Нат?
— Он родной человек, а ты…
— Поэтому я и не отпущу его. Всем нужно успокоиться и перевести дух. Заверяю, что Петр никуда не денется. Я не вижу поводов и считаю, что такое поведение импульсивно или, если тебе угодно, аффективно. Надо переждать и…
Хватит, черт возьми, с меня! Хватит! Я устал. Довольно этих путешествий в поисках личного и профессионального счастья за тридевять земель от нас. Как чувствовал, что тогда не стоило соглашаться на его отъезд в чужую страну. Где-то на подкорке мысль крутилась, что они там никогда не приживутся. Вернее, он! Он не сможет там.
— Я хочу разговор, Велихов.
— М? — отпиваю молоко. — Горячо! — облизываю слегка ошпаренные губы.
— Откровенный! Без ваших этих юридических уловок, без свидетелей, наедине с собственным ребенком, а не…
— В моем присутствии? — подмигиваю ей. — Я, по-твоему, неусыпный соглядатай? Сторож сыну своему?
Наталья совершает неожиданный и резкий бросок. Она почти запрыгивает на стол и сильно подается на меня вперед.
— Что случилось? — брызжет слюной и задушенно хрипит. — Отвечай!
— Успокойся, пожалуйста, — убрав с линии соприкосновения уродливую чашку, сжимаю женские плечи, которые дрожат от мышечного напряжения.
— Успокойся?
— Все хорошо.
— Иди ты к черту…
Сука-Велихов, по-видимому, надо бы добавить?
— Милая, — глажу подрагивающие худые плечи, — ты замерзла, что ли? Тебя знобит?
— Талант! — Наталья без труда — потому что я ее не сдерживаю — освобождается и сползает со стола. — У тебя дар!
— Ты куда? — смотрю на хаотичные передвижения жены по пространству, подмечаю каждый странный шаг и разбалансированные действия.
— Оставь меня, — она швыряет чашку в раковину и, отвернувшись от меня, выходит.
— Нат?
— Это… Это… — слышу, как бормочет, подбирая подходящее определение тому, что происходит. — Это… — наконец определившись, резко оборачивается и на пониженных тонах выкрикивает. — Ты самодур, тиран! Ты зло! Ты…
— Я знаю, милая, — добродушно улыбаясь, говорю. — Я отъеду на пару часиков? Договорились с твоим братцем и ребятами. Нужно перетереть по поводу стратегии…
— Пошел ты к черту! — вопит и топочет ножками. — Не интересуют ваши игрушки.
По-видимому, пора!
— Мне свалить из дома? На какой срок?
— Сделай одолжение, — быстрым шагом направляется к ступенькам лестницы, — вообще не возвращайся.
Наталья шустра, стремительна и тоже импульсивна. Но я все-таки быстрее!
— Погоди, — нагоняю ее перед первым невысоким возвышением. Обхватываю и прижимаю спиной к себе. — Погоди, погоди, погоди…
— Я не слепая, Гриша, — понурив голову, мотает ею. — Я ведь вижу, что-то происходит. Он стал чужим. Работа, твои бесконечные поручения и даже слежка, дистанцирование от нас, — Наталья вскидывает голову и задевает мой подбородок своей макушкой. — Что с Нией?
— Все будет хорошо, — на все ее последующие вопросы отвечаю.
— За что ты взъелся на него?
Не знаю! Видимо, переволновался, распсиховался… Я просто перенервничал! А еще меня задело то, что сын многое от нас скрывал. Он и сейчас сохраняет акустическое молчание.
Встречаемся с ним только на работе. Пересекаемся как будто бы случайно в коридоре, потом, конечно, в зале совещаний или в моем кабинете, когда я прошу — прошу, черт возьми, а не приказываю — его зайти ко мне. Все беспрекословно и в паршивой точности выполняет, отвечает исключительно на задаваемые ему вопросы, своевременно отчитывается, исполняет поручения, строго соблюдает обязанности согласно перечню, следит за собой, за внешним видом, поведением, питанием — я контролирую и вижу все. Однако сын совсем не смотрит мне в глаза и держится на расстоянии слишком вытянутой руки. За все время, как заварилась каша с этой «Шоколадницей» и тотальными проверками в пищевой и ресторанной отрасли, я не смог приблизиться к собственному ребенку и, более того, Петька не позволил мне просто поинтересоваться тем, как он себя чувствует, что дальше, какие планы, как это случилось и какие, собственно говоря, сейчас его возможности и перспективы. А теперь вот это сучье заявление, которое он положил на мой стол перед тем, как отбыть по окончании трудового дня по своим важным делам.
