«Отлично! Ну-у-у… Пока, Пиноккио! Я позвоню, как…».
«Писька засвербит?» — плюнул ей в красивое лицо и получил еще одну затрещину, каждую из которых я получаю от эмоционального и драчливого Тоника, словно заслуженный кэшбек, после осуществления очередной денежной транзакции — при покупке кофе в картонном стаканчике, например.
Шваль! Потаскуха гребаная! И месяца, бля, не прошло, как она уже вертит новую жертву на своем тощем вертеле. Мы разве с ней закончили? Не помню, чтобы отдавал приказ на остановку кампании в связи, как вполне возможный вариант, с исчерпанием бюджета или недостаточным прогревом аудитории, приготовившейся вкушать все, что мы намерены навешать им на нос и уши при нашем представлении.
«Игра еще идет, Антония. Твой фортель с Мантуровым я запросто переживу. Если глупостей с мальчиком не натворишь, то все забуду и прощу» — про себя в своей башке кричу.
Дешевый трюк и неудачная попытка девки вызвать мою ревность. Так ведь это называется? Или я путаю понятия? Я цельная личность с адекватной самооценкой и разумным чувством собственного достоинства. Такими дешевыми фокусами меня не напугать и не сбить настрой. Я не ревную, не ревную, не ревную… Просто охренительно противно за этой скучной и дешевой картинкой наблюдать. Она чего-то добивается? Желает еще что-то мне доказать…
Она сама! Сама ко мне залезла в душевую кабину в тот чертов вечер. Помню, как, уперевшись ладонями в кафельную плитку, стоял под теплыми струями воды, открыв свой рот и по-собачьи высунув язык. Лишь на одну секунду прикрыл глаза, как тут же почувствовал, что в тесном и прозрачном из-за плексигласа помещении больше не один.
«Не поворачивайся!» — по-детски крякнула Антония. — «Петруччио смотри перед собой! Ну!».
«Что случилось?» — таращась на водяные брызги, отскакивающие от моей башки, я задал ей простой вопрос.
«Хочу с тобой побыть» — ее грудь коснулась моей спины, а я непроизвольно втянул живот и дернул членом, словно выдал одобрение своей хозяйке на то, что она намерена сотворить со мной.
Смирнова трогала губами мою спину и рисовала пальцем по лопатке, повторяя рисунок огромной татуировки, которую я давным-давно, еще в студенческие годы после очередного спора с этой стервой, себе по глупости набил.
«Это улитка? Или какой-то закручивающийся лабиринт? Винтовая лестница? Воронка, ракушка или водоворот? Господи, она такая большая!» — шептала Тонька.
«Зачем ты пришла, Тузик?» — вполоборота задал ей еще один вопрос.
«Рукой не считается, Петруччио. Это очень больно ранит и сильно обижает женщину. Ты унизил меня. Грубо лапал, насухую взял, словно я дешевка… Я тебе совсем не нравлюсь? Внешность не устраивает или то, что я много говорю, раздражает? Я могу молчать… Тебе нужно об этом мне сказать. Я прикушу язык. Велиховчик?» — поскуливая и протягивая гласные, напрашивалась на почти психологическую задушевную беседу.
«Не надо. Перестань!» — задыхаясь и захлебываясь водой, ей грубо отвечал. — «Выйди, пожалуйста. Прокукарекаешь своим, что я был с тобой. Если они начнут выпытывать подробности, то придумай что-нибудь, а я все подтвержу на очной ставке! Что еще? Было хорошо, спасибо, Ния! Но…».
«Совсем-совсем? Не красивая, да? Это из-за моих глаз? Я не глазливая, Петенька. Я… А хочешь, я закрою их, если это расслабит тебя. Пугаю, да? Посмотри на меня, пожалуйста» — канючила Смирнова. — «А это было больно?» — и ткнула своим острым пальцем в центр чернильной воронки, закручивающейся в ураганный глаз на моей спине.
Очень! Я просто больше не смог словесную пургу терпеть! Повернулся к Тоне и, обняв ее за талию, прижал к себе. Мы целовались, словно пожирали внутренности друг у друга: больно стукались зубами, от чего конечно же стонали и кривились; затем вынужденно немного откланялись, отступая и снижая градус половой атаки, но через три, две, одну секунду, собравшись с духом и усмирив орущую об обещанном ей наслаждении плоть, заново набрасывались друг на друга; грубо терлись носами, скулами и подбородками, подстраиваясь под анатомические особенности, затем кромсали губы, втягивая и прикусывая мякоть, сосали и облизывали половинки, щекотались, наслаждались и наедались тем, что было подано на основное блюдо в наш вечерний «стол».
Она, привстав на цыпочки, тянулась и с нескрываемым удовольствием, однозначно добровольно предлагала свое тело мне. Это не было принуждением, насилием или жестокой мерой воздействия одного человека в отношении другого — например, физически слабой, нежной, мелкой женщины и здорового, крепкого и сухого мужика.
