Еще одно обстоятельство придавало вес этому листку бумаги. В процессе подготовки операции на Виньо-дель-Мар было организовано усиленное наблюдение за Кастелетто, руководил им Калькар. Луций прочитал в утреннем донесении, что действительно накануне с башни была замечена переправа единственного заключенного на остров. Казалось, в этом не было ничего необычного, особенно для этих недель, однако содержание обеих корреспонденции было примечательным. Инфрафотоснимки, приложенные к донесению, показывали лодку и ее причаливание к берегу; просматривалась только одна тень, окруженная вооруженной охраной.
Луций не хотел пугать Будур Пери такими подробностями. Он только счел необходимым намекнуть, что Антонио предположительно находится на положении особого узника Ландфогта в темницах Кастелетто. По сравнению с лагерями, где не утихала расправа над пленниками, это было даже скорее улучшением его положения. Главное было не упоминать при ней Токсикологический институт, вокруг которого ходили темные и зловещие слухи.
Тем временем Луцию удалось спасти и перенести с помощью Костара с улицы Митры не только часть специальной библиотеки Антонио, но и разрозненные страницы его дневника, и в свободное время он занимался просмотром и приведением в порядок спасенных рукописей, несших на себе следы разрушительного вандализма.
Он составил вместе с Будур перечень спасенных листов, позволивший им определить состав и размеры библиотеки. В центре внимания находились великие умы и вдохновители XIX столетия: Де Куинси,[68] Э. Т. Гофман, По и Бодлер. Однако среди печатных изданий были и куда более древние — книги о свойствах трав, труды чернокнижников и демонологии средневекового мира. Часть из них была выполнена на старинном пергаменте и сосредоточилась вокруг имен Альберта Магнуса, Раймунда Луллия[69] и Агриппы фон Неттесхайма,[70] чей труд «De Vanitate Scientiarum»[71] был представлен как в лионском, так и в кёльнском издании. Тут же находились огромный фолиант Виеруса «De Praestigiis Daemonum»[72] и компиляция доктора Веккеруса, изданные в Базеле в 1582 году. Не забыт был и «Кодекс ведьм» того же автора, переплетенный вместе с книжонкой Зигфрида Томаса о бесовском порошке колдунов и колдуний. Особым изяществом отличался изданный в Амстердаме французский перевод «Мира магии» Бальтазара Беккера в четырех томах, и ценность каждого из них значительно повышалась благодаря поблекшему автографу древнего теолога.
В лучшем состоянии оказались редкие произведения изящной словесности, разрабатывавшие тему Антонио большей частью в экзотическом духе или в стиле поэтов, пользовавшихся дурной репутацией. К ним относились эссе Мопассана об эфире наряду с различными другими работами, написанными во славу чая, кофе и вина. Все они носили следы частого чтения. Самым значительным из них был, пожалуй, труд «Fumeurs d’Opium»[73] Жюля Буасьера, в желтой обложке, написанный около 1890 года и переплетенный Антонио с благоговением и любовью. Луций брал книжечку с собой на остров и читал ее, пока плыл морем. Дух автора привлекал его чудесным совмещением ясности ума с эйфорической мечтательностью. Так бывало, когда сильные умы Запада вбирали в себя менталитет далекого от них Востока, но и то, если на короткое время.
Третья часть библиотеки касалась методик, разработанных химиками и фармакологами XIX и XX столетий. Но здесь, похоже, не хватало очень многого — то ли среди мародеров оказался любитель этого дела, то ли поняли ценность этих книг как товара. Уцелело лишь руководство по изготовлению духов и эссенций, огромный старинный кирпич гейдельбергских психологов о действии мескала, спирта из агавы, и работа Хофмана-Ботмингена о галлюцинациях под воздействием спорыньи. Похоже, имелся еще этнографический отдел, от которого сохранилось только опубликованное в 1923 году сообщение Сиднея Пауэлса с Цейлона о спящих среди цветов в садах неземной красоты и воссоединяющихся под присмотром священнослужителя в брачном союзе. Все это было, судя по пометкам на полях и вложенным в текст запискам, тщательно проштудировано Антонио и систематизировано.
Если собрание книг можно было сравнить с географическими картами и морскими путеводителями, то дневник уже содержал свидетельства путешествий и экспедиций. Порой казалось, что текст писался в корабельной каюте при сильной качке, а потом вдруг строчки бежали ровненько, как волны, напоминая запись сейсмографа. Они передавали бег образов и мыслей во всех фазах покоя и возбуждения, словно зеркало, которое то быстро вращается вокруг своей оси, то замедленно. И то искажает или увеличивает изображение, а то вдруг уменьшает бесконечно большой мир до маленькой модели.
Луций, приведя в порядок разрозненные листы, стал искать записи о лавре и эйфории, которую он вызывает, но, похоже, они составили один из многочисленных пробелов в записях, охватывавших тридцатилетний временной отрезок.
