Обустроенные подъезды к могильникам позволяли проникнуть в необъятное царство, заселенное умершими, места захоронений которых напоминали соты мрачного улья. От часовен и наскальных церквей, в которых свершались траурные церемонии, разветвлялись дорожки к криптам и, конечно, колумбариям. В этом находили свое отражение вынужденная теснота и перенаселенность последних пристанищ на земле. Стены колумбария были выложены, словно мозаикой, мемориальными плитами с выгравированными на них именами и двумя датами. Небольшое углубление предназначалось для святой воды, часто там лежала веточка самшита. Узкий каменный бортик внизу был весь покрыт застывшим воском, капавшим на него со свечей, зажженных в память об умерших. На родительскую и в день поминовения усопших в подземных галереях царило оживление, словно в дни больших торжественных приемов.
Луций любил ходить в такие дни по улицам города мертвых, сиявшего тысячами поминальных огней. Вот когда становилось очевидным, у кого из этих тысяч умерших есть еще хоть одна душа, помнящая о нем: имя его освещало тогда пламя свечи. Залы некрополя в скале походили на своды огромной каменной библиотеки. Только названия на корешках были освещены. А за ними покоились книги жизни, забытые быстротечным временем, но не пропавшие для вечности. В обычные дни едва ли когда забредал посетитель в заброшенные склепы, дремавшие в скале. Молчание здесь казалось безмерным.
Не мерцала ни одна свеча, и только тоненький лучик света, словно нить Ариадны, вел по лабиринту, освещая эту резиденцию смерти своим отблеском, не имеющим тени.
Но однажды случалось так, что вдруг все менялось, — обнаруживалось, что личность давно умершего значительна сама по себе. И тогда сразу появлялось много света — словно сама скала воссияла ради него. Здесь были и такие галереи, в которых мертвые лежали по рангу, в том числе большой пантеон с великими блистательными именами — пустынный пышный зал с золотом, мрамором и множеством статуй. При нем находился также героон,[35] посвященный памяти павших героев, с саркофагами известных и останками неизвестных воинов и почетным залом, украшенным трофеями. Среди прочего упоминания достойны еще места захоронения членов Орденов и конгрегации монашеских общин, сиротских приютов и ночлежек, а также братские могилы неизвестных, погибших во время великих пожаров и наводнений.
Огненные смерчи вызвали наряду с массовой паникой еще и особые формы поклонения смерти. Подобные явления наблюдаются всегда, когда в стране начинается поголовный мор. При разрушительном опустошении восточных провинций Германского рейха впервые столкнулись с эпидемией самоубийств. Они повторялись в чересполосице катастроф и политических преследований и даже при возникновении нигилистических слухов. Вскоре как результат душевного томления в ожидании смерти расцвели многочисленные секты, такие, как «Птица Феникс», «Новораскольники» или «Маков цвет», цель которых состояла в облегчении и идеализации перехода в загробный мир. В некоторых местах, например на Кеосе, они даже пользовались поддержкой со стороны государства и были по восстановлении порядка упразднены Регентом. С тех пор даже их склепы опечатали. Ходили слухи, что там хранятся картины и скульптуры более вольного и скабрезного содержания, чем изображения на этрусских саркофагах. Сохранились даже легенды о тех сатурналиях, которые праздновались в этих местах. Подробности о том можно было найти в маленьком эссе Фортунио, взломавшего запретные сургучные печати и спускавшегося в склепы.
Среди этих густозаселенных могильников выделялись мавзолеи аристократов и богачей. Соотношение было таким же, как между фешенебельным районом вилл и переполненными городскими кварталами улиц и площадей. Классической формой была здесь часовня с более или менее богато украшенным алтарем и ракой с мощами предков. К ней примыкали один или несколько залов, в зависимости от разветвленности рода. Одни поражали обилием показного великолепия, другие отличались простотой решения. Вошло в обычай отмечать здесь юбилейные даты и семейные праздники — скромно и в то же время возвышенно, отдавая дань уважения мертвым, — будь то помолвки, клятвенные обеты или вскрытие завещания. Это приводило к тому, что в просторных карьерах Пагоса всегда царила жизнь — связанная не только с похоронными процессиями, но и с посетителями иного рода.
