Уже издалека видны были желтые плетеные ульи, стоявшие в нишах в скале. Траектории полета пчел сливались в этом месте в одну сплошную, казалось неподвижную, струю. Гудение настолько усилилось, что напоминало кипящий шум морского прибоя. Это создавало призрачное ощущение — звучала сотканная из света мелодия.
Перед этой плотно летящей струей Луций свернул с дорожки в сторону. Скит был небольшой кельей, вырубленной в огромном камне, какие нес на своем горбу Пагос. Выдолблена она была во времена катакомб, что составило целую жизнь одного человека — ее создателя. Стены прорубленного в скале свода так и остались в первозданном виде — неотесанными, с заметными на них следами от ударов резца. Сквозь узкое оконце сверху проникал свет. Распятие, узкое ложе, пюпитр для чтения, подставка для свечи — вот и вся обстановка. Луцию она была знакома по прежним посещениям. Тут же подсобное помещение и камин с вязанкой сухого, собранного в ущелье хвороста.
Вход в скит располагался с северной стороны, за ним шел открытый внутренний дворик, образованный выступом скалы. Здесь у патера было его рабочее место. Луций тихо вошел. В воздухе пахло воском и медом. Вдоль стены стояли старые ульи. Там же лежали маски, сетки, тигли для плавления воска, весы и всякий разный инструмент. Отшельник сидел у окна в сером рабочем халате и нарезал от рулона фитили. И хотя Луций держался тихо, похоже, патер уже заметил его, потому что он оторвался от работы и тепло улыбнулся ему, не выказав ни малейшего удивления. Потом он встал и подал ему руку.
— Видишь, Луций, я ждал тебя. Это хорошо, что ты пришел. Присядь поди на воздухе на скамью, я приготовил для тебя кое-что перекусить.
И, не слушая возражений гостя, он пошел к ульям.
Скамья, которую имел в виду патер Феликс, находилась несколько в стороне от апиария; отсюда он имел обыкновение наблюдать за роями пчел, особенно в их брачный период. Сиденье было вытесано из цельного камня, а вот стол представлял собой бесценное творение мастера. Темная столешница была инкрустирована пучком серебряных стрел. Концы их указывали на разные географические местности, надписи обозначали названия и расстояния до них. Крышка стола напоминала солнечные часы, и на ней, как и на часах, стояло изречение:
Уже гораздо позже, чем ты думаешь
Луций проследил по стрелам пройденный им путь. На другом его конце лежал светлый кружок размером с печать — город Гелиополь. Он прочитал также названия островов и горных отрогов. Расстояния до них были указаны не те, которые за секунды пролетит свет, а по старинке — те, что проделает путник, часами трясясь в дороге. Это свидетельствовало о деликатности и тонкости души устроителя этих часов.
Солнце было жарким, но не таким изнурительным, как внизу, в городе. Воздух застыл от полуденного зноя и не двигался. На дне ущелья яркими звездами горели цветы бодяка. Время от времени одна из пчел запутывалась в волосах Луция. Тогда он замирал, терпеливо выжидая, пока она сама не выберется оттуда.
Патер Феликс обосновался в этом скиту много лет назад. Уже поседели головы даже у детей тех, кого он наставлял еще юными. Он многое повидал здесь, на этой горной вершине, и многое услышал на своем веку. Мало что было известно о его прежней жизни, он не любил говорить об этом. Разводить пчел здесь начал не он; пчелы спокон веков жили в этих местах. Его предшественником был отец Северин — простоватый лесной монах, весьма чтимый в народе. Патер Феликс, тогда еще под другим именем, нашел приют у этого великого постника и богомольца — не столько от тоски по жизни отшельника, сколько, как гласила молва, ради того, чтобы научиться уходу за пчелами: это искусство передается как опыт одного поколения другому. Еще и сегодня было заметно, что он сведущ в науках и прошел серьезную школу при их изучении, предварившую его новую жизнь. Однако научные понятия уже почти стерлись в его памяти — словно выгоревшие письмена пергамента, покрытого новыми знаками. Старые знаки, правда, порой проступали сквозь них, но несли на себе печать иронии. Новый текст был проще старого. То же самое можно было сказать и о манерах отшельника, где под строгостью простоты угадывалось знание придворного этикета. И всегда чувствовалось внутреннее тепло, исходившее от патера.
