— Когда в утренних лучах солнца раскрываются чашечки цветов и мои пчелки начинают свой трудовой день, еще не раздаются ни звуки рожков в казармах, ни свистки боцманских дудок на кораблях, ни вой сирен, созывающих рабочих на заводы и фабрики. Зато слышно, как играет в многоярусных ячейках сот мед, словно опьяненная нектаром музыка, рождающая веселье и радость. Из всех доступных нам зовов и сигналов она больше всего сродни колокольному звону. Нет, трудовой день пчел работой в нашем смысле не исчерпывается.
Да, — продолжал патер, — мы можем поучиться у них, что такое работа. Когда видишь, как ранним утром шагает за волами землепашец с голой грудью, стоит у наковальни кузнец, забрасывает в воду сеть рыбак, то ощущаешь их внутреннее блаженство, естественное и неподкупное. И в брожении базаров и городских площадей его тоже можно ощутить. В этом внутреннем блаженстве заключено все богатство мира, словно чистейшее золото, урожаи и доход всего лишь проценты с него. То же относится и к государственной экономике: благоволение — золотоносная жила. Тебе стоит задуматься об этом при исполнении твоих обязанностей, и прежде всего там, где служащие братья подчинены тебе.
Патер налил еще вина.
— И поэтому характер общественного жития пчел — пугало, выдуманное человеком. Можно ли говорить о социальных образованиях, если внимательно понаблюдать за пчелами? Они составляют большую семью или скорее даже единый организм. Вот тут твой друг Сернер на верном пути. Люди считают, что сама природа отстранила рабочую пчелу от участия в продолжении рода и что в этом как бы проявляется ее жесточайшая скаредность, даже хищничество. Но это означает видеть только часть происходящего, а не всю его совокупность. Неделимая раздельная любовная сила живет внутри самого улья. Это четко видно, когда пчел охватывает беспокойство перед свадебным вылетом роя. Все они образуют в полете одно тело, которому дает новую жизнь и формирует ее одна сила. Все они получают свою долю блаженства — и они, и те, кто еще не рожден. Что по сравнению с этим мимолетное касание царицы-матки? Ничто и все. Оно ничтожно мало, если рассматривать его в отрыве от целого, только как смертоносный контакт с вечностью. Но насколько значительным предстает оно, если видеть в нем символ свершения любви, осуществленной за всех. Так и проповедник на тайной вечере берет в руки чашу одну за всех.
Монах помолчал какое-то время, потом так закончил свои рассуждения:
— Да, мы можем многому научиться у пчел — тут и то, как они собирают цветочные богатства, как делают запасы того, что бренно. Цветы подобны мгновениям жизни, из которых мы извлекаем субстанцию вечности, подлинную амброзию древних старцев, дающую им бессмертие. Однако прожитая так жизнь приносит и преходящую пользу. Это ты можешь видеть по тому, что только цветок, познавший касание, приносит плод.
Луций задумался над этими словами. Он почувствовал, что кое-что в них адресовано персонально ему. В знойном дневном воздухе гудение пчел все еще звучало как густая органная музыка. В серебристой зелени чертополоха деловито шуршали обреченные на безбрачие рабочие пчелы, шустрые добытчицы, вспыхивавшие на солнце, словно драгоценности. Он сказал:
— Но ведь про них рассказывают и много ужасного.
Патер улыбнулся.
— Ты говоришь о процессах в жизни пчел, которые именуют кровавыми: смерть царицы-матки, борьбу двух самок, избиение трутней. Но и тут мы обманываемся в том, что видим, — мы очеловечиваем пчел. Мы не отдаем себе отчета, насколько пчелиный рой — единый биологический организм. Если он для своего блага исторгает из себя в определенный момент трутней, так это то же самое, как у ребенка выпадают молочные зубы. Пчелы следуют своему природному закону. Человек же, глядя на их действия, видит в них зло, которое сидит в нем самом. Так, избиение трутней воспринимается как старый образец государственной меры и всех тех учений, в которых человек рассматривается как политизированное животное. Против этого есть серьезное возражение — человеку дан разум, а с ним и понимание вины. И поэтому закон видится ему в ином свете.
— Тогда нужно признать, что убийства, войны, варфоломеевские ночи находятся вне Божьего плана и что историю нужно понимать как цепь прегрешений против миропорядка? Это трудно сделать, если посмотреть на человека с звериным оскалом его зубов и острыми когтями и задуматься над той ситуацией и временем, в которое мы появились на свет.
Старец ласково кивнул ему.
