— И твое ощущение тебя не обманывает. В этом проявляется один из ключевых моментов, когда становится ясно, что одной абстрактной любви к человеку уже недостаточно. Вы можете в случае необходимости ставить людей в безнадежные ситуации, но вы не смеете отнимать у них надежду. Иначе вы превращаете их в неодушевленные предметы, в чистый объект применения силы и ничем не отличаетесь от врага, против которого боретесь. Вы не смеете покушаться на свободу как таковую даже ради благих целей. Если рождаются такие планы, это верный признак того, что вы сбились с истинного пути.
Однако ты спешишь, Луций. Тебя ждет Горный советник. Иди, я помолюсь за тебя.
Машину он вызвал на десять часов. Он еще не до конца проснулся. В комнате было темно и тихо, и только вибрировали от вентилятора стеклостальные стены.
Оргия затянулась до рассвета. Дело закончилось, как обычно бывало, в малом банкетном зале, который они прозвали «диваном», повальной пьянкой, затем помутнением рассудка и тяжелым сном в беспамятстве. Теперь он беспокойно ворочался на своем ложе, душа его, выбиравшаяся из потемок, была охвачена страхом, он тщетно пытался вспомнить, что было. Но все тонуло во мраке. Потом вдруг ожили звуки скрипки и флейты. Всплыли отдельные образы, сцены, разрозненные и причудливо запутанные, словно подсмотренные в щелку из-за портьеры.
Он лежит на полу, люстры кругами ходят над головой. Лаковые сапоги и голые ляжки переступают через него — медленно вертится розовая карусель. Скрипки на балконе неустанно играют одну и ту же мелодию. Он чувствует себя счастливым, он — благодетель. Оцепенение, вечно окружающее его, растаяло и растворилось. Всплыли обрывки пьяных разговоров.
— Мессирчик, весь «диван» опять перепился.
— Ну и хорошо. Дайте и парням там, наверху, тоже выпить, они стараются.
Он всегда говорил, что ослепленные музыканты предпочтительнее слепых. Можно подобрать, кого надо. Прозрев умом, они расцветают пышным цветом, словно привитые «глазком». В качестве красивого словца звучит очень недурно.
Опять поплыли лица, это нехорошо. Ощущение такое, что они оккупировали его глазное дно — сначала появилась одна голова, за ней много других, а потом целый фриз. Все они безобразны, с ужасными гримасами. Они любопытны, злорадны и распухли от полового бесстыдства. Множатся сотнями и тысячами. Они не то зрители клинических амфитеатров, не то тупо смотрят спектакль из лож, свесившись многоголовой гидрой, развеселить которую может только зло. А теперь вдруг они заполнили собой громадный зал суда, где заседает трибунал и где нет судей. Поседевшие неряшливые старцы, на лицах которых написана вся их долгая позорная жизнь, увертливые подростки с нюхом крысы и проворностью ласки потоком проносились мимо. Ни у Калло,[49] ни у Домье[50] не хватило бы фантазии на такие лица. Моментами им грозила полная деформация — маленькие рожки, ветвистые оленьи рога, хоботы, половые органы вместо носа, глубокие трещины, как на коре старых деревьев. Ликование, восторг сопричастности безмерен.
Спящий застонал, потом сбросил одеяло. Во рту привкус горечи. Он схватил графин и залпом осушил его. Стража, которая спала по ночам на циновке перед его дверью, услышала, как он по обыкновению, одеваясь, негромко бормочет с раздражением себе под нос. Они позвонили в офис и доложили, что мессир Гранде встал. Подали машину и выставили посты.
Главные ворота Центрального ведомства выходили на площадь Гербера.[51] Оттуда сквозь Длинную улицу просматривался обелиск, стоявший на круглой площади перед гаванью. Сияющие многоэтажные дома Нового города под прямым углом замыкали главную магистраль. Огромное здание тянулось вверх по склону холма всеми своими пятью лучами. То была видимая верхушка цитадели, здесь сидел Ландфогт. Оба крыла, выдававшиеся на площадь, объединяла лестница, которая, поднимаясь в гору, сужалась и заканчивалась террасой. Вход на нее преграждал часовой. В десять часов утра на террасу вышел мессир Гранде. Его окружала небольшая свита. Он был бледнее и злее обычного. С каменным спокойствием на лице, без всякого выражения, лишь легкое подергивание щек, словно вздрагивают бока животных, которых кусают слепни. По всем служащим и офицерам штаба была заметна игра раздражительности и оцепенения на его лице-маске. У рабских натур это проявлялось по-топорному: грубые, неотесанные, засунутые в военную форму парни с крепкими затылками двигали квадратными челюстями, приходя в возбуждение. Интеллигенты — щуплые, услужливые и не лишенные кошачьего шарма — реагировали на это подрагивание не без утонченного отвращения, словно вблизи них поднимались зловонные запахи или тучи мух, будившие их гнев. Солнце слепило. Площадь, как всегда в это время, была запружена праздношатающимся народом, молча наблюдавшим, как подъезжают и отъезжают машины, разносчиками газет, репортерами, фотографами, агентами в штатском и фланерами, завтракавшими на улице перед кафе. Жара еще была терпимой, легкий ветерок доносил от цветочных киосков запах сирени.
