5 августа 1917 года.
Мы с Хеленой идем вдоль булыжного причала, наслаждаясь бризом с моря и слушая гудки пароходов, входящих в гавань и швартующихся в порту. Рядом с зубчатой громадой Гибралтарской скалы деревянные постройки порта кажутся миниатюрными, как кучка зубочисток. Я сую руки в карманы, и Хелена, пропустив свою ручку мне под локоть, прижимается поближе, подстраивая свои шаги под мою поступь. Я воспринимаю это как добрый знак. Мало-помалу вдоль улицы загораются огни, по мере того как лавочники восстают от своих сиест в испанском духе и возвращаются в предвкушении наплыва желающих отобедать и вечерних покупателей.
Каждый шаг вонзается мне в ногу ножом — вернее, такое ощущение вызывает у меня ходьба. Я чувствую, как на лбу у меня от тупой муки проступает испарина, но не осмеливаюсь поднять руку, чтобы утереть ее, из страха, что Хелена отпустит мой локоть.
Хелена останавливается. Она заметила.
— Патрик, вам больно?
— Нет, конечно, нет. — Я утираю лоб рукавом. — Просто не привык к жаре. Находясь в помещении под вентиляторами, так и не успел приспособиться. А ведь я к тому же вырос в Западной Вирджинии.
— В пещерах прохладнее, — кивает она в сторону скалы. — И там есть обезьяны. Вы их видели?
Я спрашиваю, не шутит ли она, и Хелена уверяет, что нет. Я говорю, что время до обеда у нас есть, и позволяю ей увлечь меня туда — главным образом потому, что она снова берет меня под руку, я готов идти хоть на край света.
Британский сержант персонально устраивает нам экскурсию вдоль вольер, где держат обезьян, глубоко в недрах пещеры Св. Михаила. Наши голоса раскатываются по пещере эхом. Этих обезьян называют магрибскими макаками, и они подобны макакам, только без хвоста. Очевидно, эти магрибские макаки в Гибралтаре — единственные во всей Европе приматы, живущие на воле. Ну, не считая людей, если верить теории эволюции, а я что-то в ней сомневаюсь.
Когда мы уже удаляемся, дабы отобедать, я спрашиваю Хелену, откуда ей известно об обезьянах.
— Больных обезьян лечат в британском военно-морском госпитале, — поясняет она.
— Вы шутите?
— Ничуть.
— А это безопасно? Лечить обезьян и людей в такой близости друг от друга?
— Полагаю, да. Не могу представить, какая болезнь может передаться от обезьян людям.
— А к чему утруждаться?
— Легенда гласит, что до тех пор, пока макаки живут в Гибралтаре, править им будут британцы.
— Ваш народ весьма суеверен.
— А может, мы лишь жаждем заботиться обо всех, до кого нам есть дело.
Некоторое время мы шагаем в молчании. Я гадаю, не представляюсь ли ей этаким домашним питомцем, подопечным или лицом, которому она нечто задолжала за спасение в госпитале.
Боль начинает ускользать из-под моего контроля, и Хелена без единого слова останавливается и, не выпуская моей руки, разворачивается вместе со мной снова лицом к скале и солнцу, садящемуся по ту сторону бухты.
— Есть еще одна легенда о скале. Греки говорят, что это один из Геркулесовых столбов, и туннели и пещеры под ней уходят глубоко в землю, вплоть до самых врат Гадеса.
— Врат преисподней.
— Вы считаете, что она там? — Хелена лукаво приподнимает брови.
— Нет, скорее сомневаюсь. Я практически уверен, что пекло находится в тысяче миль отсюда, в траншеях Западного фронта.
На лицо Хелены тенью ложится серьезность, и она опускает взор.
Она шутила, я пытался отпустить остроту, но лишь напомнил нам о войне, погубив настроение. Как же мне хочется вернуться назад и отыграть все заново!
Чуть просветлев, она тянет меня за рукав.
— Что ж, лично я рада, что вы далеко оттуда… и не вернетесь.
Я разеваю рот, но она не дает мне вставить слова, вероятно, в уповании не дать мне сказать что-нибудь чудовищное:
— Вы голодны?
