20 декабря 1917 года.
Марокканские проходчики съеживаются, когда вокруг них начинают падать камни. Пространство заполняется дымом, и мы отступаем обратно в ствол. Ждем, прислушиваясь в готовности попрыгать в вагонетку, раскорячившуюся на рельсах и готовую помчаться прочь из шахты при первых признаках беды — огня или, в данном случае, воды.
Безмолвие нарушает первая трель канарейки, и мы один за другим переводим дыхание и возвращаемся в огромный зал, чтобы поглядеть, что выбросила нам рулетка на сей раз.
Мы близко. Но пока не добрались.
— Говорил же, глубже надо было бурить, — бурчит Рутгер.
Я не помню, чтобы он что-то говорил. Правду говоря, я практически уверен, что он сидел сложа руки, даже не осмотрев шурф, прежде чем мы набили его химической взрывчаткой. Он подходит к участку производства работ, чтобы разглядеть получше, по пути проведя ладонью по прутьям одной из канареечных клеток, всполошив бедную птицу.
— Не трогайте клетки, — осаживаю его я.
— Вы дадите им удушиться рудничным газом, чтобы выиграть для себя пару минут, но не позволяете их и пальцем тронуть?
— Эти птицы могут спасти жизнь всем нам. Я не хочу, чтобы вы мучили их ради собственной потехи.
Рутгер вымещает гнев, адресованный мне, на марокканском десятнике. Орет на бедолагу по-французски, и дюжина работников принимаются растаскивать наваленные взрывом обломки.
Прошло уже почти четыре месяца с той поры, как я впервые посетил выработку, как я впервые ступил в этот странный зал. В первые пару месяцев раскопок стало ясно, что найденная нами часть сооружения — входной тоннель в нижнюю часть строения. Он привел к двери, запечатанной с помощью такой техники, что нам нечего и думать пробиться сквозь нее. А ведь мы перепробовали всё: огонь, лед, взрывчатку, химикалии. Берберы из рабочей бригады даже проделали диковинный племенной ритуал — возможно, дабы потешить себя. Но вскоре стало ясно, что через дверь нам не войти. Мы предположили, что это какой-то дренажный тоннель или путь аварийной эвакуации, запечатанный невесть сколько тысяч лет назад.
После некоторых дебатов Совет «Иммари» — то бишь Канн, Крейг и лорд Бартон, мой новоиспеченный тесть, — решил, что нам надобно двинуться вверх по сооружению, в район, где находятся карманы метана. Он замедлил наше продвижение, но в последние несколько недель появились признаки, что мы приближаемся к какого-то рода входу. Гладкая поверхность сооружения — какой-то металл тверже стали, почти не издающий звука, если по нему ударить — начал отклоняться от вертикали. А неделю назад мы нашли ступеньки.
Пыль рассеивается, и я вижу еще отрезок лестницы. Рутгер орет на проходчиков, чтобы пошевеливались, словно эта штуковина может сбежать.
Сквозь пылевую завесу у меня за спиной доносится топот, и ко мне подбегает мой помощник.
— Мистер Пирс! Ваша жена у вас в кабинете. Хочет видеть вас.
— Рутгер! — гаркаю я. Он оборачивается. — Я беру вагонетку. Никаких взрывов, пока я не вернусь.
— Черта лысого! Мы совсем рядом, Пирс.
Схватив коробку с капсюлями, я бросаюсь к вагонетке.
— Гони на поверхность, — приказываю я помощнику.
Позади Рутгер изрыгает тираду по поводу моей трусости.
На поверхности я быстро переодеваюсь и мою руки. Но не успеваю направиться в контору, как на складе звонит телефон и входит управляющий.
— Извините, мистер Пирс, она ушла.
— Что ей сказали?
— Извините, сэр, не знаю.
— Она больна? Она идет в больницу?
— Я… — Тот с виноватым видом разводит руками. — Прошу прощения, сэр, я не спрашивал…
Не успевает он договорить, как я выбегаю из дверей и сажусь в машину, гоня в больницу, но там ее нет, там она и не показывалась. Из больницы телефонистка соединяет меня с телефоном, только что установленным в нашем особняке. Он звонит десять раз кряду.
— Извините, сэр, никто не отвечает… — встревает телефонистка.
— Пусть звонит. Я подожду.
Еще пять звонков. Еще три, и трубку берет наш дворецкий Десмонд.
— Резиденция Пирсов, говорит Десмонд.
— Десмонд, миссис Пирс дома?
— Да, сэр.
Я жду.
— Ну же, тогда пригласи ее к аппарату, — не выдерживаю, не в силах скрыть свою нервозность, как ни стараюсь.
— Разумеется, сэр! — смущенно отзывается дворецкий. Он не привык к телефону. Вероятно, как раз поэтому он так долго и не отвечал.
Проходит три минуты, а затем трубку снова берет Десмонд.
— Она у себя в комнате, сэр. Не следует ли мне послать Миртл, чтобы та вошла и узнала…
— Нет. Я сейчас приеду.
Дав отбой, я выбегаю из больницы и снова запрыгиваю в авто. Понукаю помощника гнать все быстрее и быстрее. Мы очертя голову проносимся по улицам Гибралтара, заставив несколько экипажей свернуть в сторону и распугивая на каждом повороте покупателей и туристов.
Прибыв домой, я выпрыгиваю, взбегаю по ступеням, распахиваю двери и вихрем проношусь через фойе. Каждый шаг пронзает ногу болью, я обливаюсь потом, но мчусь вперед, подгоняемый страхом. Вскарабкавшись по парадной лестнице на второй этаж, по прямой устремляюсь к нашей спальне и вхожу без стука.
Хелена оборачивается. Мое появление явно ее изумило. Да и мой вид тоже — пот каплет со лба, тяжелое дыхание, лицо искажено гримасой боли.
— Патрик?
— Ты в порядке? — выдыхаю я, усаживаясь к ней на кровать, и, откинув толстые покрывала, провожу ладонью по ее округлившемуся животу.
Она садится в кровати.
— Я могла бы спросить тебя о том же. Конечно же, я в порядке; что может со мной случиться?
— Я думал, потому что ты… или возникла проблема… — Я выдыхаю, и тревога покидает меня. Я смотрю на нее с укоризной. — Доктор сказал, что ты должна оставаться в постели.
Она откидывается на подушки.
— А ты бы попробовал лежать в постели целый месяц…
Я улыбаюсь Хелене, когда до нее доходит, что она только что сказала.
— Извини, но, насколько я припоминаю, ты тоже был в этом не так уж хорош.
— Да, ты права, не был. Извини, что разминулся с тобой; так в чем дело?
— Какое?
— Ты приходила ко мне в контору?
— Ах да. Хотела узнать, не вырвешься ли ты на ленч, но мне сказали, что ты ушел.
— Да. Э-э… проблема в порту, — уже в сотый раз вру я Хелене. Легче ничуть не стало, но альтернатива куда хуже.
— Риск работы пароходного магната, — улыбается она. — Что ж, может, в другой раз.
— Может, через пару недель, когда сможем пойти на ленч втроем.
— Вот уж действительно, втроем. А может, и вчетвером; я чувствую себя ужасно большой.
— Но ты так не выглядишь.
— Ты блестящий врунишка, — говорит она.
Блестящий врунишка — грандиозное преуменьшение.
Наше веселье прерывает какой-то стук в соседней комнате. Я поворачиваю голову.
— Обмеряют гостиную и салон внизу, — поясняет Хелена.
Мы уже провели перестройку, устроив детскую и расширив три спальни для детей. Я купил большой городской дом с отдельным флигелем для прислуги, и даже вообразить не могу, что же еще может быть нам нужно.
— Я думала, мы могли бы устроить танцевальную залу с паркетными полами, как в доме у моих родителей.
У каждого свои пределы. Хелена может делать с домом, что пожелает; это не проблема.
— А если у нас будет сын? — спрашиваю я.
— Не тревожься, — она похлопывает меня по руке. — Я не стану подвергать твоего сильного американского сына унылым хитросплетениям танцев английского света. Но у нас будет девочка.
— Откуда ты знаешь? — поднимаю я брови.
— У меня есть предчувствие.
— Тогда нам нужна танцевальная зала, — с улыбкой резюмирую я.
— Кстати, о танцах: сегодня курьер доставил приглашение. Ежегодное собрание и рождественский бал «Иммари» в этом году состоится в Гибралтаре. То-то будет празднование! Я звонила маме. Они с отцом там будут. Я бы хотела пойти. Уверяю тебя, я не буду утруждаться.
— Разумеется. Добро.
