Катя начала собираться глубоко заранее для человека, которому наплевать. Сказать по правде, если бы внезапно в идеальном порядке ее гардеробной свалилось какое-нибудь платье, и она, заметив это только через несколько дней, надела именно его, она все равно выглядела бы лучше многих. Но Катя хотела быть не просто лучше многих, она хотела блистать ярче, чем люстра, которая теперь, когда они сидели под самым потолком, могла стать серьезной соперницей.
– Так, – сказала себе Катя, стоя перед раскрытыми шкатулками с украшениями, – раз уж это третий ярус, то изумрудное колье – на фиг. Надену жемчужную нить. Ну нет, подумают, что подделка.
Самое большое заблуждение молодежи – считать, будто в толпе кто-то о них думает.
– Тогда, может, кулон? – она выудила из шкатулки небольшое сапфировое сердце. – Блин, форма такая ублюдская. Мне что, двенадцать? С таким только на Титанике тонуть.
Катя перетрясла все шкатулки, перемерила все серьги, но так и не определилась с украшениями на вечер. Еще хуже дело обстояло с платьем.
– Вульгарно! Вычурно! Слишком коротко! Слишком длинно! Слишком ярко! А это что, на похороны? В этом будет холодно! В этом – жарко! Это давно пора выкинуть! – Катя села на пуфик, подперев голову руками. После долгого размышления, еще раз или два окинув взглядом забитый гардероб, она решила: – Нужно новое платье.
Катя приложила телефон к уху. Четвертый гудок оборвался, и тут же довольно сухой голос спросил:
– Соскучилась что ли?
Катя не знала, что ответить, поэтому перешла сразу к делу:
– Мне нужно новое платье.
– Повод? – сразу спросила Марина, обнаруживая деловую хватку отца.
– Театр.
– На что идешь?
– На «Щелкунчика» в Большой.
– С педиком?
– Нет.
– С родителями?
– Нет.
– А откуда тогда у тебя билеты на Щелкунчика? – Марина не стала ждать ответа и продолжила: – В этом году их капец как сложно достать!
Катя не стала отвечать.
– Ладно. ТЗ приняла. Намечу маршрут. Как раз папин водитель завтра свободен. Заеду за тобой в восемь.
– Вечера?
– Утра! До закрытия нужно успеть все объездить. Ciao!
Катя уже жалела, что с ней связалась.
На следующий день Марина приехала за ней в 8:03 – поразительная пунктуальность для того, кто постоянно опаздывает в лучшем случае на полчаса. Катя поздоровалась с Владиком – крупным мужчиной, сидевшим за рулем огромной машины Лыгиных, – и села рядом с Мариной. Та долго на нее смотрела каким-то странным, чуть насмешливым, чуть сердитым взглядом и, наконец, потянулась к перегородке за водительским сидением.
– Владик, мы чуть поболтаем, окей? – милым голосом сказала Лыгина и закрыла окошко, завесив его шторкой. Катя резко захотела выйти из машины.
– Итак, – Марина стала серьезной. – Ты все еще трахаешься с ним.
– Марин…
– Да успокойся, я как подруга спрашиваю. Как подруга, которая спрашивает у подруги про ее парня.
– Он не мой парень.
– Конечно, он мой, – Марина глубоко вздохнула, отпуская ситуацию, и улыбнулась. – Да не смотри на меня так, я просто шучу.
– Я знаю.
– После того случая с Надей… Так все заебало, господи. Просто хочу, чтобы вы, сучки, были счастливы, ясно? Так что давай, не жмись, рассказывай. Если он от тебя не ушел еще, значит, это, пожалуй, навсегда.
– Навсегда? – завелась Катя. – С этим?..
– Не кричи, подожди, – Марина достала из минибара под подлокотником бутылку пино нуара. – Чувствую, этой истории нужно вино.
– Еще даже девяти нет, – Катя протянула руку за бокалом.
– Тема для обсуждения есть, бутылка есть, – так какая разница девять утра или вечера? – она сблизила стенки бокалов, раздался приятный звон стекла. – Cheers30!
Катя рассказывала сухо, но у Лыгиной был большой опыт общения с ней, поэтому на правах подруги она увертками вытягивала из Кати все, о чем та пыталась умолчать. В конце концов, они еще не доехали до торгового центра, а Кожухова рассказала все, что только вспомнила, начиная с того, как первый раз переспала с Димой, и заканчивая тем, как он выложил перед ней билеты на Щелкунчика.
– А потом он говорит, – через злой смех рассказывала Катя, подставляя под горлышко бутылки бокал, – «время от времени мы должны куда-нибудь выбираться». Ох я выберусь! Я так с ним выберусь, что он и за год не оправится!
– Ну и дурная же ты, Катюха.
Марина замечала то, чего Катя при всем желании не могла бы заметить – Дима изменился. К Лыгиной он относился холодно, снисходительно, ласково-насмешливо. Он не умел отказываться от своих даже самых спонтанных желаний и был до крайности асоциален, но именно поэтому в обладании им было столько соблазна. Воображать, будто человек, чья свобода выражалась в преодолении чувств других, поступается своими интересами ради любви к тебе… Если бы Марина была тем педиком, она бы сказала, что это также поэтично, как «Лоэнгрин».
– Ну а что? Я не права? – продолжала распаляться Катя. – Этот ублюдок бросил меня в театре, а сам умотал трахать каких-то ширпотребных девок! Это меня-то оставил! Меня! В пальто и туфлях!