Всю дорогу домой он, прежде гордившийся своим холодным умом, не склонному к рефлексии и рассматривающему эмоции как часть своего иррационального, неподвластного ему «я», возвращался к этой ссоре. «И чего я так завелся, – думал Дима, идя вдоль дороги к метро. – Ну захотелось ей секса втроем, ну и черт с ней! Я ведь даже организовать вполне мог – Игорь, вон, часто про нее спрашивает». А потом Дима вспомнил, какое выражение принимают ее глаза, когда она возбуждена, как красиво пухнут ее губы от поцелуев, как напориста и строптива она бывает, когда перекидывает ногу через его бедра, и ему стало паршиво от одной мысли, что кто-то еще может увидеть ее такой.
Оставшись одна, Катя еще долго стояла на балконе у открытого окна, смотря, как Дима выходит из подъезда, проходит КПП и уходит в сторону метро. В ее голове все еще витало призрачное эхо его вызова: «Скажи мне, давай!», но если бы она сказала, он бы наверняка только посмеялся. Потому что он был прав, предположив, что Катя пытается преодолеть свою скованность через секс, прав и в том, что это плохая идея, и в том, что Кате с ним очень повезло. Дима не капал ей на мозги, ходил налево довольно тихо (последние несколько недель он только у нее и был), ничего не требовал, мыл за собой (и за ней) посуду, когда набиралась полная раковина чашек, и был предельно разумен во всем. Но теперь, когда он почти постоянно находился у нее, Катя все четче осознавала свою привязанность. Она принимала форму странной зависимости не только от его тела, но и от тембра его голоса, от насмешливых взглядов, от случайных слов-паразитов, – от всего, что не имело отношения к кровати. Катя догадывалась, куда это приведет и желала высвободиться (призрак ее одинокого отражения в зеркале оперетты по-прежнему маячил у нее перед глазами). Ей нужен был кто-то еще, кто-то другой.
Наконец, у нее замерзли ноги, и она закрыла окно.
Глава 18. Правило шестое: спектакль, который не был сыгран
Под Новый год Дима выложил перед ней два билета на Щелкунчика.
– Эт что? – спросила Катя, косясь на билеты с водяным знаком Большого театра.
Был вечер. Катя сидела за барной стойкой со стаканом виски со льдом и смотрела, как за окном тени деревьев, подначиваемые порывами ветра, играют со светом фонарей. Настроение не было новогодним, хотя Москва уже сменила подсветку, на ЦУМе появился знакомый красный бант, а в коридорах и фойе ее дома висели все праздничные атрибуты от мишуры до бумажных снежинок. Только ее квартира оставалось равнодушной к всеобщему ажиотажу.
– Ну тебе ведь нравятся театры? – бросил Дима нарочито небрежно, а между делом вглядываясь в ее лицо, словно желая найти в нем хоть что-то от той реакции, которую ожидал. Впрочем, он знал, что до Кати все доходит, как до жирафа, и заранее ее прощал. – Я решил, что время от времени мы должны куда-нибудь выбираться.
Он не стал углубляться в детали того, какими мучениями ему достались эти билеты на третий ярус. Катя же не стала доставать его тем, что из всего репертуара Чайковского «Щелкунчик» ей нравился меньше всего.
– Ты просто боишься, что я затрахаю тебя до смерти? – пошутила она, так и не взяв в руки билеты.
– Отчасти.
– Тогда может просто прекратишь ездить по своим шалавам?
– Я уже почти месяц у тебя все вечера провожу, – его голос прозвучал даже оскорбленно.
– Вот в прошлую пятницу мы не виделись.
– Провел у Пети в офисе весь день.
– И в субботу ты на связь не выходил.
– Настраивали сеть.
– И в понедельник ты пропал.
– Это что, допрос? – не удержался Дима. – Хочешь знать каждый мой шаг?
– Не особо, – Катя наконец взяла билет и сделала вид, будто читает, хотя ничего нового на нем, конечно, не было.
В последние дни у нее было не лучшее настроение. Она буквально ненавидела все праздники: чем больше любила их в детстве, тем больше ненавидела в юности. Так, например, Новый год и день рождения вызывали в ней нервную дрожь – тоску по радости, которую она испытывала в детстве всякий раз в ожидании подарков, – мелочей, которые теперь даже в детях не вызывали интереса. Это мог быть набор цветных ручек, или килограмм мандаринов, или, если бабушка успевала поднакопить, простенькая Барби из Детского мира.
Катя смотрела на билет, ловя блики на его глянцевую обложку.
– Это… Свидание? – наконец спросила она.
– Не в словарном значении слова, конечно, – Дима немного замялся и, чтобы как-то это скрыть, прислонил к губам Катин рокс. – А так, пожалуй, что да.
– Я должна прийти нарядная?
– Да хоть голая. Мне-то будет без разницы, во что ты одета.
– А мне не будет, – отрезала Катя, кладя билет обратно на стойку. – Тебя это тоже касается. Купи себе нормальный костюм. Это все-таки предновогодний Щелкунчик.