После пробуждения Катя помнила крайне мало отчасти потому, что лекарства не давали ей напрячь даже мысль, отчасти потому, что сама она не искала этих воспоминаний. Сцены того дня – все же всплывающие, но малопонятные, – мельтешили перед глазами так, будто она смотрела в окно машины, несущейся по шоссе со скоростью выше ста километров в час: как на нее налетели со спины и повалили на землю, как пинали, били, таскали за волосы, как смеялись, глумились и плевались. Она помнила, что рыдала и кричала, и за это ее били по лицу руками, потом, когда она уже не могла сопротивляться, ногами. Скоро, когда дозу лекарственных препаратов снизили и она стала больше времени проводить в сознании, воспоминания стали толчками вырываться наружу. И хотя все физические ощущения были приглушенны обезболивающими, память, покуда она была с ней, эта предательница всех живых, изо дня в день изводила ее ощущениями фантомной боли, путающейся с настоящей. По живому она штопала тот день, добавляя все новые и новые детали произошедшего: когда ее повалили на землю, рядом с неряшливым кустом одуванчика вспорхнула бабочка, первая за этот год; когда ее ударили ботинком по голове, мир закрутился, как на карусели в парке аттракционов, куда они ходили вместе с бабой Маней; когда ее ботинком ударили по лицу и она взревела от боли, почувствовав, как сдвинулись брекеты, небо расплывалось в узких прорезях слоистых облаков.
Порой то, как бесстрастен мир ко всему ужасному, что происходит на земле, ранит нас больнее, чем беспричинное равнодушие ближних. Оттого ли, что, не зная облика бога, мы ищем его растворившимся в природе, потому ли что наша тяга к земле имеет общее свойство с привязанностью к матери, или же всему виной ошибочное впечатление, будто все прекрасное должно быть добрым, – впечатление, которое заранее располагает нас к красавцам с невинными лицами и отдаляет от людей безгранично хороших, но имеющих неказистый внешний вид? Катя не хотела вспоминать ничего из того, что так услужливо подсовывала ей память. Каждый раз, когда в ее голове пробуждалось какое-то воспоминание, она чувствовала, как в груди расползается густая, черная ненависть, склизкая и вонючая, как нефтяное пятно. Она разъедала ей сердце, отравляла душу, как отравляет тело самый болезненный яд. Эти накатывающие черные воды, поднимавшиеся в ней, захлестывали все то хорошее, что по-прежнему оставалось в ее жизни. Каждый раз, когда она открывала глаза и видела у своей койки отца, ей становилось тошно. Тот всегда принимал такую позу, будто находился на покаянии и просил отпустить ему все грехи, но Катина индульгенция стоила дороже, чем прощение Папы Римского. Она хотела крови, хотела, чтобы люди страдали, как она, чтобы они горели и кричали, чтобы их распяли сотни, тысячи раз! Всех, всех!
Катя не говорила со следователями, она писала на бумаге. Говорить чисто, разборчиво у нее не получалось, да и желания не было, не теперь, когда все вокруг нее ходили с обеспокоенными лицами и недоумевали: «Как же так?». «И правда, как же так? – язвила внутри себя Катя. – Как же, сука, так случилось, что вы бросили меня в этой гребаной школе, с этими ублюдками, когда я столько раз вам говорила!.. Почему вы меня не слушали! В чем была ваша проблема?! Какого хрена вообще вы теперь ноете у моей кровати? Может, мне вас еще пожалеть?!» Катю выводило из себя то, как все они – учителя, одноклассники, отец – пытались взять ее за руку, выжимая из себя сочувствие, как воду из влажной тряпки. Но сочувствие это было пустым. То, что произошло с Катей, для ее школы было только историей из рубрики «Ты не поверишь!», которую пересказываешь друзьям со спортивной секции, родителям, ребятам с площадки и слывешь интересным человеком, потому что посреди скучной нудной жизни тебе удалось найти что-то по-настоящему шокирующее. Катя была эпизодом будней, прибавившим школе проблем, а родителям – беспокойства, но для самой себя она была клубком ярости с переломанными костями и зубами. Днями напролет она лишь о том и думала, как разбивает черепа своим обидчикам. Выдуманные подробности ее успокаивали: она придумывала, какими на ощупь могут быть мозги, какого цвета мозговая каша, можно ли распустить кору головного мозга, как кишечник, в одну длинную ленту. Днем приступы жутчайшего отчаяния, связанного скорее с тем, что она прикована к кровати и не может никому навредить, Катя подавляла роликами на YouTube про анатомию человека и хирургические операции, и чем больше в них было крови, тем лучше она себя чувствовала. Время от времени к ней заглядывал психиатр, но она даже не пыталась заговорить с ним – блеклыми глазами смотрела в телевизор, ожидая, пока он уйдет.