Сергей Анатольевич провел в тюрьме почти десять лет. Чуть не как Дантес он был схвачен во время медового месяца и несправедливо осужден. Впрочем, поговорив с нужными людьми, он признал навязываемую ему вину, что сократило ему срок и обеспечило в дальнейшем безбедное существование и место в партийных кругах. Со времен юности Сергея Анатольевича поменялось столько, что всего и не перечислить, но он, храня теплые воспоминания о своей старой школе, настоял, чтобы в пятый класс Катя пошла именно туда.
Катя ненавидела это место. В небольших холлах и узких коридорах на переменах было не протолкнуться, а в переполненных классах всегда было душно. Многие учителя из тех, о которых Сергей Анатольевич хранил теплые воспоминания, уже ушли из этой школы, но обозленные подростки, любившие задирать и забивать тех, кто помладше, остались. Катю не били, но она знала: родись она мальчиком, ей бы пришлось постоянно ходить в синяках.
Они уже три года жили вместе («Как семья», – любил повторять Сергей Анатольевич, и в этом «как» лучше всего отражалась неуверенность и неудовлетворенность, которые он пытался скрыть), хотя на деле «вместе» они только числились: Вероника Кирилловна в Москве бывала редко, а Сергей Анатольевич усердно работал и учился, возвращаясь домой лишь поздно вечером. За это время не стало и бабушки Мани, и Катя осталась совсем одна, если не считать няни, к которой теплых чувств она не испытывала. Всем им было как будто наплевать на Катю, но и самой Кате было, пожалуй, наплевать на них.
Ее начали задирать в школе. Задирать совершенно глупо, беспричинно, внезапно. Сначала это были просто обзывательства, – «заучка», «ботаник», «задрот» – потом плевки жеваной бумагой, кнопки на стуле, кузнечик в пенале. Это произошло не за один день, и обида копилась (в глубине души Катя, как и многие умные дети, была очень гордой девочкой: она рано начала говорить, читать и считать, у нее была хорошая память, позже сыгравшая с ней злую шутку). Кате стало тяжело ходить в школу, она пыталась жаловаться отцу и няне, но те пожимали плечами – собственные проблемы занимали их куда больше, чем Катины. Просыпаясь по утрам, она долго лежала в кровати, отрицая вынужденную необходимость открыть глаза, не желая видеть золотистого блеска утра в молочной белизне своей комнаты, при взгляде на которую сначала возникало слово «психушка», а потом уже «хай-тек». В последние минуты перед звонком будильника она вжималась в кровать так сильно, словно пыталась раствориться в матрасе, распасться на молекулы и стать невидимой, лишь бы не идти в эту чертову школу. Катя пыталась зайти с другой стороны, заявляя отцу, что школу нужно сменить, потому что учителя ничему не учат, а класс состоит из бездарей, на что отец отвечал, что такое невозможно: учителя в его школе были все людьми одаренными. Говорил он это со смехом, который давал Кате понять – ее просьбы ни в грош не ставят.
В седьмом классе, когда она уже почти перестала говорить, боясь шуток по поводу ее ужасных брекетов, ее начали задирать старшеклассники. В этом была какая-то закономерность: школьное сообщество, жившее прайдами, но функционировавшее как цельный здоровый организм, отторгало больную клетку и призывало на помощь лимфоцитов, чтобы изничтожить вирус. Катя никогда не задавалась вопросом «Почему я?». Она знала, что большинство людей совершенно бестолковые и в своих желаниях иррациональные, и, наверное, за это знание ее хотели прогнать. Она пыталась спрятаться, просиживая перемены с Артемом, но его это раздражало – она видела. Друзья начинали над ним подшучивать, и Катя боялась, что эти безобидные шутки, отдававшие запахом дешевых сигарет, которые мальчишки покупали в киоске за школой, перерастут в издевки, и она подвергнет Артема тем же пыткам, через которые проходила сама каждый день.