В три часа дня в парке, примыкающем к ее ЖК, пели птички, светило солнышко, мерцал снег на расчищенных дорожках – в общем, день имел все атрибуты, положенные хорошему дню. Катю бесило это неожиданное оживление в природе, потому что всегда жалко терять хороший погожий день в квартире или в стенах ресторана. Она вспомнила, что в детстве таких дней было определенно больше, и ни один из них не был утрачен, кроме тех, которые она проводила с простудой и не без зависти и слез смотрела на улицу, видя толстый слой хрустящего снега еще нетронутым и пышным, как пачка балерины. Теперь же она не всегда могла заметить первый снег, первую бабочку или первый одуванчик, и не таким уж праздником была клубника, не горками и не ледяными скульптурами запоминалась зима. Катя скучала по тому времени и по тому ребенку, которым была, находя, что годы изменили жизнь не в лучшую сторону. Теперь она всегда куда-то торопилась, зачем-то бежала, много юлила и слишком часто обращала внимание на людей, его недостойных. Ее раздувшееся эго охватывало целый мир и требовало ему подчиниться, ограничивая своим пониманием того, что можно и нельзя, тогда как именно разнообразие делало жизнь привлекательной. Но Катя не знала, как засунуть это чувство собственной исключительности и значимости обратно в себя и начать принимать людей неидеальными, и научиться прощать их.
Катя вышла на Маяковской и дошла до Патриарших прудов. Никогда она не понимала, почему именно это место стало зоной обитания блогеров, мажоров и иностранцев, но ресторанный ряд здесь был и правда чудесный. Она несколько раз обошла пруд, не признала ни в одной из длинных желтых скамеек скамейку Воланда и, как всегда верная своему праву опоздать, даже если пришла вовремя, оказалась на пороге заведения в шесть часов семь минут. Заметив Марину у барной стойки, она махнула рукой и прошла мимо администратора, щипая пальцы на кожаных перчатках. Тут она заметила, что взгляд Лыгиной направлен куда-то в зал. Проследив за ним, Катя запнулась и тут же повернулась, чтобы бежать, едва не сбив швейцара, шедшего за ней с вешалкой для одежды.
Марина уже давно ждала Кожухову и отвлеклась от входной двери всего на мгновение. Обернувшись на знакомый голос, извиняющийся перед швейцаром, она оглянулась и увидела Катю, спешно семенившую к выходу. К счастью, именно в этот момент мимо дверей один за другим проходили официанты, и ей пришлось задержаться. Марина подала знак управляющей, та кивнула охраннику, и он перегородил дорогу.
– Простите, – охранник встал у самых дверей, мешая пройти. – Не положено.
– Что значит «не положено»? – побледнела Катя. – Я хочу уйти!
– Вам придется остаться.
Катя не хотела привлекать к себе внимания, не на Патриарших прудах. Она обернулась, ища эту чертовку Марину, но вместо подруги перед ней выросла администратор.
– Добрый вечер, – с профессиональной улыбкой поприветствовала она. – У вас заказано?
Катя от злости почти потеряла способность думать, но сейчас, когда знакомых лиц перед ней не было, в ней взыграла натасканная Прасковьей Ильиничной вежливость.
– Нет, – ответила она, медленно соображая. – Я смотрю, у вас полная посадка. Зайду в другой раз.
– В этом нет необходимости, – тем же тоном произнесла администратор, что-то щелкая в планшете. – Я нашла вашу запись, Екатерина. Передайте вашу одежду молодому человеку и пойдемте со мной.
Ей буквально не дали уйти. Встав за Катиной спиной, администратор рукой указала направление, перекрывая путь к отступлению. Ее провели к столику Димы.
– Клянусь, я здесь ни при чем, – через зубы выдавила Катя, когда администратор, пожелав им приятного отдыха, исчезла. Она так и не села.
Дима и сам чувствовал себя не в своей тарелке. Хоть он и находил эту ситуацию смешной, все-таки он считал, что должен злиться, и злился. Его завели сюда обманом, заставили ждать, потому что, предчувствуя что-то такое, он пришел заранее, а теперь Катя, очевидно, собиралась устроить скандал – в такие минуты лицо у нее буквально дрожало от напряжения.
– У меня и мысли такой не возникло, – признался Дима, скривив рот. – Слишком изящный план для тебя.
Было много неприятного и сугубо личного в том, что они должны были сказать друг другу, но они были в ресторане, а шар уже покатился.
– То есть ты думаешь, что я не смогла бы подстроить нечто столь банальное?
– Конечно нет, – охотно отозвался Дима на вызов в ее словах. Скрестив руки на груди, он зло посмотрел на Катю. – Ты топорная во всем, что касается человеческих взаимоотношений.
– Неужели? От кого я это слышу? Неужели от романтика?
– А почему бы и нет? Я хотя бы попытался.
– Попытался? – Катя оперлась на стол, нависая над ним, будто угрожая. – Почему бы тебе было не попытаться с первого раза?
– А почему я должен был? – вскинулся Дима, поднимаясь из-за стола. – Кажется, это дело добровольное!
В зале уже начали снимать их, а тем временем Марина грызла свой накладной ноготь, спрятавшись в тени барных шкафов. Заметив, что Дима и Катя не планируют решать свои проблемы, а лишь усугубляют их, она махнула официанту: