Они постоянно возвращались к одному и тому же. Саша думал, что шутка, в которой замешано высокое искусство в том или ином виде, непременно выйдет изысканной, а Катя думала, что постоянно шутить про ее нелюбовь к ряду композиторов – пустое бахвальство, допускаемое из тщеславия, которое усвоили люди с тех пор, как образование и элитарная культура стали массовыми. Вот и пришли к тому, что писателем себя считает каждый, кто умеет писать, театралом – тот, кто умеет ходить и выбирает для этого занятия театры (совершенно неважно какие), а культурной элитой – все, кто способен приплести имена хотя бы двух-трех композиторов.
– А мне казалось, что «Тоска» тебе понравилась, когда мы ходили в прошлый раз. Но ты не выглядела так хорошо! Была на свидании?
Катя отвела глаза.
– «Тоска» мне не понравилась, – сказала она. – Есть в ней что-то сумбурное. Впрочем, это ожидаемо, когда пьесу Сарду настолько сократили, подгоняя под либретто.
– Но мне помнится, ты была в восторге. Во всяком случае, глаза у тебя горели, – Саша лукаво посмотрел на нее. – Так что же, на свидании была?
Катя мягко улыбнулась и покачала головой, как бы прося не выпытывать из нее ответа.
Они были знакомы уже пару лет, может, чуть больше. Впервые они встретились на научной конференции в школе и прошли мимо друг друга, потом случайно пересеклись в толпе на совместном мероприятии университетов, и только на «Кармен» он осмелился к ней подойти, чем сразу же привлек внимание Сергея Анатольевича, видевшего в каждом молодом человеке будущего зятя.
Саша Охотников учился в Финансовом университете на факультете экономики и бизнеса. Он умел проявить себя интеллигентным, мягким, интересным человеком – и потому, наверное, Катя относилась к нему хоть и с теплотой, но как-то равнодушно. При всей своей любви к умным людям, она не терпела ума слишком долго: он был неуместен в бытовых разговорах и в разговорах дружеских, как сейчас неуместны были Пуччини и Сарду. Саша любил все, что нравилось Кате: фильмы, которые нравились ей, нравились и ему, книги, которые читала она, читал и он, и, даже сидя в кафе, они заказывали одинаковые блюда. Но все это подобие было не совсем искренним. Однажды, еще на первых парах их знакомства, Кате это надоело, и она забавы ради заказала пасту с фисташковым соусом. Фисташки она не любила, а у Саши была аллергия на орехи. Он заказал то же самое. Катя смотрела на эту комедию жизни и смерти несколько тягучих минут, пока Саша не покрылся испариной и не начал тяжело дышать, насильно давясь и улыбаясь… В общем, его вырвало, а потом они поехали в больницу.
– Ох, прости, – вдруг сказал Саша, – держу тебя на холоде. Как насчет того, чтобы зайти куда-нибудь?
Они оба уже забыли о том случае, хотя Саша не мог смотреть Кате в глаза еще пару месяцев – до того нежным цветочком он был. Они продолжали общаться благодаря дружбе родителей, но Катя стоически отметала все его предложения о встрече, потому что внезапно они приобрели для нее привкус измены. Она помнила о договоренности с Димой и ничуть не ревновала, находя на его теле следы от чужих губ и ногтей, но сама она жила и вела себя так, словно уже кому-то принадлежала.
– Я устала, – призналась Катя. – Хочу домой.
– Тогда что ты стоишь здесь? Снова это твое?..
Катя кивнула. Саше доводилось видеть ее приступы панической атаки. Это было еще на первом курсе до фисташкового соуса, когда Катя, уже вечером выйдя из корпуса, поскользнулась на ступенях, упала на колени и не поднялась. То был сложный для нее период. Она быстро уставала, жизнь в новой пустой квартире сводила ее с ума, но что еще хуже – ей снова нужно было привыкать к резким мужским голосам, их похабным шуточкам, на которые она хоть и умела ответить, но все также не переносила. В тот вечер они собирались пройтись по Воробьевым горам и посидеть в кофейне неподалеку, поэтому Саша должен был ждать ее у главного корпуса, но так вышло, что у него отменили последнюю пару, и он приехал пораньше.
Саша был отдушиной, чистым воздухом – до того чистым, будто ты дышишь через маску, не уверенный, что тебе подают кислород. Таким знала его Катя, потому что именно эту маску он хранил для нее. То ли по наущению отца, то ли он действительно питал к ней какие-то чувства, но Саша изо всех сил старался понравиться Кате, никогда себя не навязывая, но всегда предлагая.
– Что ж, хорошо. Я вызову такси…
Саша достал мобильный.
– Нет, я не…
– … и подброшу тебя до дома, – закончил он. – Меня же ты не боишься?
– Спасибо. Извини, что напрягаю тебя.
– Мне это только в радость, ты же знаешь.
Катя знала, и ей было стыдно.
Домой она вернулась в двенадцатом часу. Произошедшее все еще не выходило у нее из головы.
Катя бессильно опустилась по стене. На глаза без конца набегали слезы. Она чувствовала себя разбитой, ненужной, и в этот момент она была ближе к своему «я», чем когда-либо. Ближе к обиженному, никому не нужному ребенку, ближе к зашуганой маленькой девочкой с железной волей, умевшей терпеть, но неспособной смиряться.
Она бросила затравленный взгляд на зеркало. Как он посмел ее бросить?!