В те дни Антон Иванович сообщил невесте: «Ныне отпущаеши… хоть и не совсем. Временное правительство, отнесясь отрицательно к направлению Ставки, пожелало переменить состав ее. Ухожу я, вероятно, и оба генерал-квартирмейстера. Как странно: я горжусь этим. Считаю, что хорошо. Мало гибкости? Гибкостью у них называется приспособляемость и ползанье на брюхе перед новыми кумирами. Много резкой правды приходилось им выслушивать от меня. Так будет и впредь. Всеми силами буду бороться против развала армии».
Незадолго перед этим Ксения Васильевна побывала в Могилеве. Визит к начальнику штаба Верховного внезапно объявившейся невесты в облике юной очаровательной феи произвел в Ставке эффект разорвавшейся бомбы. «Молодые офицеры умирали от любопытства», — отметила она в своем дневнике, а положение жениха до боли смутило Антона Ивановича, «которое ему казалось неуместным в его годы, при его сединах и солидном положении». Деникин был свободен от комплексов, безразлично относился к пересудам за его спиной, по, будучи человеком бесхитростным, проявлял большую застенчивость, мучительно стесняясь положения стареющего жениха совсем молоденькой невесты, годной ему в дочери.
В начале июня Деникин покинул Ставку, в которой проработал два месяца и почерпнул для себя много полезного, без сожаления, взяв с собой лишь своего друга генерала Маркова в качестве начальника штаба фронта. На новом посту в Минске Деникин сменил генерала Гурко, подавшего после объявления декларации прав солдата рапорт о снятии с себя всякой ответственности за действия армий фронта. Керенский, обвинив в слабости, сместил его на должность начальника дивизии. М. В. Алексеев прислал Деникину письмо с поздравлением, призывая: «Будите; спокойно и настойчиво требуйте и — верится — оздоровление настанет без заигрываний, без красных бантиков, без красивых, но бездушных фраз… Долее так держать армию невозможно: Россия постепенно превращается в стаи лодырей, которые движение своего пальца готовы оценить на вес золота…».
На двух собраниях офицеров штаба и управлений Западного фронта Деникин изложил свое кредо: революцию приемлю всецело и безоговорочно; по революционизирование армии и внесение в нее демагогии считаю гибельным для страны и буду бороться с этим по мере сил и возможности. С фронтовым комитетом — органом «военной общественности» — устанавливать контакты не стал, так как 8 июня тот вынес резолюцию с отказом от наступления армий фронта и с призывом к объединенной демократии развернуть борьбу с правительством. Для встречи с представителями комитета в Минск прибыл Брусилов. Итогом длительных увещеваний последнего стало новое постановление комитета, допускающее наступление, во выражавшее недоверие новому главнокомандующему как известному «контрреволюционеру». После резких выступлений Брусилова фронтовой комитет отменил свое нелепое постановление, но потребовал создать «боевые контактные комиссии» с правом участия их в разработке операций, контроля над начальниками и штабами частей за выполнением ими боевых заданий. Деникин отверг это требование.
Разразился скандал, дошедший до Керенского. Встал вопрос об отстранении Деникина от должности. Но вскоре сошлись на том, что боевые контактные группы допускаются к участию в наступлении войск, но без права контроля и вмешательства в разработку операций.
Работа в штабе фронта стала невыносимой. Демократизация разрушила все служебные перегородки и привела к полному неуважению деятельности старших начальников. «Всякий, — рассказывал Деникин, — как бы ничтожно не было его дело, не удовлетворялся посредствующими инстанциями и требовал непременно доклада у главнокомандующего или, по крайней мере, у начальника штаба». Доведенный до отчаяния напором анархиствующих элементов, генерал Марков, живой и нервный, впечатлительный и с добрым сердцем, направил письмо Керенскому, ставшее криком его души: «Никакая армия, по своей сути, не может управляться многоголовыми учреждениями, именуемыми комитетами, комиссариатами, съездами и т. д. Ответственный перед своей совестью и Вами, как военным министром, начальник почти не может честно выполнять свой долг, отписываясь, уговаривая, ублажая полуграмотных в военном деле членов комитета, имея, как путы на ногах, быть может и очень хороших душой, по тоже несведущих, фантазирующих и претендующих на особую роль комиссаров. Все это люди чуждые военному делу, люди минуты и, главное, не несущие никакой ответственности юридически. Им все подай, все расскажи, все положи, сделай так, как они хотят, а за результаты — отвечай начальник. Больно за дело и оскорбительно для каждого из нас — иметь около себя лицо, как бы следящее за каждым твоим шагом… Проще, — нас всех, кому до сих пор не могут поверить, — уволить, и на наше место посадить тех же комиссаров, а те же комитеты — вместо штабов и управлений…».
