На своих тринадцати заседаниях съезд принял резолюции по важнейшим вопросам. Офицерство просило и требовало власти — над собой и над армией, «твердой, единой, национальной» — «приказывающей, а не взывающей». Такой власти правительства, опирающейся на доверие всей страны, а не безответственных организаций; офицерство обещало «неограниченное повиновение, не считаясь совершенно с расхождением в области социальной». При Ставке был образован Главный комитет офицерского союза под председательством члена IV Государственной думы, кадета, полковника Новосильцева. Кроме того, в армии возникли «Союз воинского долга», «Союз чести Родины», «Союз спасения Родины», «Союз добровольцев народной обороны» и другие.
А. И. Деникин принимал глубоко к сердцу все происходящее. В письме к невесте 14 мая 1917 г., в ходе офицерского съезда при Ставке, с горечью излил душу: «Медленно, но верно идет разложение. Борюсь всеми силами. Ясно и определенно опорочиваю всякую меру, вредную для армии, и в докладах и непосредственно в столицу. Результаты малые. Одно нравственное удовлетворение в том, что не пришлось ни разу поступаться своими убеждениями. Но создал себе определенную репутацию. В служебном отношении это плохо (мне, по существу, безразлично). А в отношении совести — спокойно…Редкие люди сохранили прямоту и достоинство. Во множестве — хамелеоны и приспособляющиеся. От них скверно. Много искреннего горя. От них жутко».
Созыв и заседания офицерского съезда при Ставке вызвали недовольство и нарекания в правительственных кругах, в военном министерстве. В ходе работы съезда Керенский, по пути на фронт для поднятия воинского духа к намечавшемуся в июне наступлению против австро-венгров и немцев, заехал в Могилев. Он не пожелал посетить съезд и в свой поезд, проходивший через станцию в 5 часов утра, вызвал только Деникина, будто Верховного главнокомандующего не существовало. Разговор был коротким и приватным. Лишь вскользь Керенский бросил фразу о несоответствии должностям главнокомандующих фронтами генералов Гурко и Драгомирова, на что Деникин выразил возражение. В Ставке воцарилось тревожное ожидание.
Свою знаменитую агитационно-пропагандистскую кампанию, которая должна была вдохновить армию на подвиг, Керенский начал с Юго-Западного фронта. Оп говорил в полном соответствии с установившимся революционным ритуалом о необходимости наступления и победы, призывал к выполнению долга, соблюдению дисциплины, повиновению начальникам. Стремясь пробудить сердца и умы «революционного народа», впадал в необычайный пафос и экзальтацию, прибегал к революционным образам. Говорил с пеной на губах, пожимал протянутые руки. Толпа восторженно аплодировала, выражала восторги, клялась биться по колено в крови до победы. А оратор, все больше возбуждаясь и распаляясь, предавал анафеме царских генералов, обличал прежнее бесправие солдат, славил «новую железную революционную дисциплину», основанную на «Декларации прав солдата» и на возведенных ею в закон митингах, пропаганде, безвластии начальников. Зовя армию к победе, Керенский разрушал ее истоки и предрешал поражение. Покидая ошеломляющую встречу в полной уверенности достигнутого успеха, он направлялся на новую, а отмитинговавшиеся принимались за дальнейшее «углубление завоеваний революции». Вслед за ним приезжали чиновники вновь созданного при военном министерстве политического отдела с выраженной эсеровской окраской. Агитационная круговерть беспрерывно будоражила солдат.
А в Ставке жизнь потихоньку замирала. Работа ее обретала формальный характер. Теперь столица вообще игнорировала Ставку, усматривая в ней враждебную для себя силу. Изнервничавшийся Алексеев недомогал, но продолжал день и ночь работать, пытаясь предотвратить развал армии. Подавая пример подчиненным, он протестовал перед правительством и военным министерством, но выполнял их распоряжения, добивался, чтобы они считались с требованиями верховного командования и, по словам Деникина, «никогда не кривил душой в угоду власти и черни». 20 мая в Ставку заехал Керенский. Беседуя с Алексеевым, Деникиным и другими генералами, он выразил уверенность, что теперь Юго-Западный фронт не требует желать лучшего, а его главнокомандующий генерал Брусилов — выше всех похвал. С тем и уехал.
