Для генерала, в пятидесяти штыковых сражениях ни разу не раненного, смерть от солдатской пули была бы поистине невыносимой. Здесь напомню: у Наполеона было всего пятьдесят сражений. У Милорадовича пятьдесят – только штыковых, а всего – в полтора раза больше.
Он умирал весь этот страшный день и ещё половину ночи. Тяжело страдал, но не издал ни малейшего стона. Перед смертью граф успел сделать последние распоряжения в своей жизни – приказал дать вольную всем своим крестьянам. Исповедовался в присутствии друзей и вскоре затих.
Не стало величайшего российского полководца, удивительного, гениального человека.
Назавтра с раннего утра прибывали военные и статские, лица светские и духовные, – все, кто знал Милорадовича при жизни, шли отдать ему последний долг. Шесть дней жители Санкт-Петербурга почти круглосуточно шли поклониться праху генерал-губернатора Северной столицы, так много сделавшего для них при жизни.
В городе уже стреляли пушки, разгоняя всех оставшихся на Сенатской, когда к смертельно раненному графу приехал великий князь Николай Павлович. У постели умирающего он тихо сказал несколько дежурных слов и вышел. Каких именно слов, теперь уже никто не вспомнит. Но, покидая казарму, Николай громко сказал приближённым: «Он сам во всём виноват!»
Потом Милорадовичу доставят витиеватое письмо: «Мой друг, мой любезный Михаил о Андреевич, да вознаградит тебя Бог за всё, что ты для меня сделал. Уповай на Бога так, как я на него уповаю; он не лишит меня друга; если бы я мог следовать сердцу, я бы при тебе был, но долг мой меня здесь удерживает. Мне тяжёл сегодняшний день, но я имел утешение ни с чем не сравненное, ибо видел в тебе, во всех, во всём народе друзей; да даст мне Бог Всещедрый силы им за то воздать, вся жизнь моя на то посвятится. Твой друг искренний Николай. 14 декабря 1825 года».
Биографы нового царя напишут, что умирающий со слезами на глазах прижал письмо к сердцу.
Не было этого, не могло быть. Милорадович и плакал-то один-единственный раз в жизни лет пятнадцать назад, – когда ему приказали сидеть в резерве и не пустили в бой. А если бы он ещё знал, что минувшей ночью втайне от всех великий князь Николай Павлович созвал в Зимний командиров гвардейских полков и льстивыми убеждениями, обещаниями наград и т. п. заставил их тут же присягнуть себе. Это было сделано вопреки узаконенным процедурам: первой должна присягать гражданская власть, а не войска. Но уж больно торопилось его высочество стать его величеством, и никого бы оно не пощадило на пути к своей давней мечте.
Впрочем, не о нём речь. Не будем его ни хвалить, ни хулить.
Важнее другое. Кто матери-истории более ценен – подло стрелявший в спину отставной поручик Каховский или боевой генерал Милорадович?
Очень хорошо сказал кто-то из исследователей: «В советское время Милорадовича не ругали – не к чему было придраться». Говорили о генерале хоть и походя, небрежно, но «с оттенком уважения», мол, был такой герой войны, а погиб случайно и глупо.
Да, случайностей в истории немало. Как справедливо заметил бывший директор Росархива С. В. Мироненко, само восстание декабристов – это случайность, как и внезапная смерть Александра I, ожидать и предвидеть которую ни у кого не было оснований. Проживи император ещё хотя бы месяц, не говоря уже о более длительном сроке, основная масса членов тайных обществ была бы арестована, что, естественно, вообще исключило бы возможность восстания.
Сегодня чуть ли не в каждом городе нашей страны есть улица Декабристов. И имена руководителей мятежа увековечены. Пестелю и Рылееву почёта больше, но и «примкнувший к ним» Каховский не забыт. Все они возведены на божничку, стали поистине иконами – и за то, что «разбудили Герцена», и за то, что «боролись с царизмом всеми доступными методами».
За эти методы станут героями и народовольцы, тоже мечтавшие «кишкой последнего попа последнего царя удавить». Потом Владимир Ленин, младший брат цареубийцы, скажет своё знаменитое: «Мы пойдём другим путём!» Но последний российский царь вместе со своим семейством будет из наганов расстрелян в подвале дома екатеринбургского купца. Власть – и местная в лице Якова Свердлова, и центральная – заверит всех, что это сделано из-за стремительного наступления белых на столицу Урала. Но хотел бы здесь заметить, что у самого «железного Якова» в сейфе уже лежали десяток иностранных паспортов, валюта и золото с бриллиантами – бежать он хотел за океан. Во как напуган был!