…Вот и всё. В генерала Милорадовича стрелял из пистолета отставной поручик Каховский. Стрелял с трёх шагов в спину – за это и сегодня Каховскому никто бы руки не подал до конца жизни.
Пётр Каховский (о нём я уже писал в книге «Шляпа камер-юнкера») военную службу начал в лейб-гвардии Егерском полку. Был разжалован в рядовые за «шум и разные неблагопристойности, за неплатёж денег и леность к службе». Короче, пил, кутил, играл в карты. Заметим здесь, что военный генерал-губернатор Милорадович в меру своих сил и возможностей боролся в столице с пьянством и запретил картёжные игры в офицерских казармах.
Каховский очень хотел крупно выиграть. Крупно проиграл. Говорят, подозревали Каховского и в мелкой краже – кто ж с таким будет служить в лейб-гвардии? Сослан рядовым на Кавказ, через год уже корнет, а вскоре произведён за храбрость в поручики. Но посмотришь на послужной список Каховского и видишь: никакой храбрости-то и не было. Смерти искал? Да, это было. Не нашёл – повезло. Впрочем, я так полагаю, на небесах знают: кому суждено быть повешенным, от пули в грудь не погибнет.
Из армии Каховский был уволен в отставку по болезни, лечился за границей, вернулся в родовое имение. Потом снова уехал за границу долечивать душевные раны, а где-то через год поселился в Петербурге. Осенью 1825-го с подачи Рылеева стал членом Северного тайного общества. Одинокий, странный, неприкаянный, разочаровавшийся в жизни, он, как никто другой, подходил на роль цареубийцы, а Рылееву как раз и нужен был человек, которым можно пожертвовать ради победы восстания.
– Любезный друг, ты сир на этой земле, я знаю твое самоотвержение, обнимая отставного поручика, сказал Рылеев. – Ты можешь быть полезнее, чем на площади: истреби царя!
Считается, что на допросах Каховский «вёл себя дерзко, откровенно высказываясь о недостатках российского государственного строя». Позволю себе засомневаться. Вот его записка, подшитая к протоколам:
«Забыл в прошлый раз доложить вам: 14-го числа к вечеру был у Рылеева один молодой человек (с которым я знаком, но имя его поистине не помню); он делал ему препоручения отправиться на юг, как мне кажется с тем, чтобы сделать там восстание. Прося несколько часов свободы, я хотел быть у жены Рылеева, чтобы от неё по приметам узнать имя и где живёт упомянутый молодой человек…»
На полях записки – как раз напротив того места, где несостоявшийся цареубийца говорит, что знаком с ещё одним не арестованным пока молодым человеком, – есть резолюция: «Приказать взять».
Короче, предал Каховский всех, кого только мог предать…
По окончании следствия Николаю I принесли на подпись список приговорённых к смертной казни, два десятка фамилий. Государь сказал в раздумье:
– Начинать царство с лишения жизни двадцати молодых людей?
– Ваше величество, ваш брат Михаил и генерал Бенкендорф также против их казни. Разве что Каховского…
Повешен он был 25 июля 1826 года в числе пятерых руководителей восстания. Кстати, перед казнью декабристы стали прощаться. Обнимались, пожимали друг другу руки. Каховскому руки никто из них не подал…
Грустно, что об этом поистине «лишнем человеке» приходится говорить подробнее, чем он того заслуживает. Он подлый убийца – этим всё сказано. Когда он выстрелил, Бестужев закричал на него: «Что ж ты наделал?!» Но – поздно, кровь пролилась. Смертельно ранил он боевого генерала, великого полководца, героя и спасителя России. Стрелял снизу, с земли, и пуля попала Милорадовичу в левый бок и прошла рядом с сердцем.
Генерал стал валиться с седла, испуганная лошадь дёрнулась, вырвалась из-под всадника. Адъютант успел подхватить Милорадовича, положил его на шинель и оттащил в сторону.
– Да помогите же! – кричал он в онемевшую от ужаса толпу.
Золотой шпагой генерал-губернатора ткнул в сторону первых рядов:
– Вы четверо – быстро взяли! Заколю!
С виду мастеровые или дворники, вышли они, взяли разом шинель за углы. Адъютант повёл процессию к конногвардейским казармам. Шёл быстро, не оглядываясь, и не увидел, что четверо подлых помощников по дороге ограбили умирающего, похитив часы, несколько орденов и сняв с пальца перстень, подаренный императрицей.
Прости их, Господь, они не ведают, что творят! Ну что тут можно сказать, если даже столичная полиция в ночь с 14 на 15 декабря пустилась в грабёж. Если даже с мёртвых и раненых, которых опускали в проруби на Неве, снимали одежду и ценные вещи, если даже убегающих горожан ловили, избивали и грабили…
Осмотрев графа, примчавшиеся врачи убедились, что рана его смертельна, и были очень удивлены тем, что Милорадович ещё жив. Он был в сознании, когда они извлекали пулю из-под сердца. Превозмогая боль, попросил врачей показать её. Как потом напишут свидетели: «Лицо его прояснилось благородной улыбкой, и вдруг, медленно осеняя себя крестом, гордо посматривая на всех, он звонко, радостно, победно произнёс в безмолвной, как могила, комнате:
– О, слава Богу, эта пуля не солдатская. Без насечек. Теперь я совершенно счастлив. Я уверен был, что в меня выстрелил какой-нибудь шалун…»