— Бог видит, как дорог ты мне, Александр Васильевич. Поверь, не держу против тебя зла и надеюсь, нет и у тебя камня за пазухой.
В ответ Суворов сказал:
— Утешная мать, твой сын прощён. Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя.
Павел было нахмурился, не поняв смысла сказанного, но потом улыбнулся, обнажив жёлтые зубы:
— Стало быть, мир.
Усадив фельдмаршала против себя в кресло, император начал объяснять.
Аудиенция продолжалась почти целый час, и всё это время говорил Павел, вводя Суворова в курс предстоящего дела. В заключение он спросил:
— Есть ли что непонятное?
— Есть. Дозвольте там, в Италии, проводить мои замыслы без согласования с венским гофкригсратом. Уж эта канцелярия мне ведома: пока от неё получишь согласие, или умрёшь, или дело проиграешь.
— Австрийский совет не указ русскому фельдмаршалу. Поступай, как сочтёшь нужным.
— И ещё: дозвольте принять на службу офицера Ставракова. Очень способный человек и для меня нужный.
— Каким чином определить?
— Хотя бы штабс-ротмистром.
— Не возражаю. Если будет необходимо со мной говорить, то в любой час готов принять. А с выездом в Вену поспешай.
Через два дня Александру Васильевичу в знак особых заслуг вручили орден Святого Иоанна Иерусалимского, а ещё через два дня он выехал в Вену, чтобы оттуда направиться к шедшим в Италию русским войскам.
Прощаясь, Павел обнял Суворова и напутствовав его словами:
— Веди войну, генерал, по-своему, как умеешь.
Но не успел Суворов доехать до российской границы, как к генералу Герману, корпус которого шёл в Италию, помчался фельдъегерь с письмом от императора. В письме повелевалось строго наблюдать за Суворовым, не допускать от него действий
Павел оставался самим собой.
Двадцатитысячный русский корпус ещё в начале весны начал выдвижение к северной области Италии, где россиянам предстояло совместно с австрийскими войсками изгнать из Ломбардии оккупировавшие её французские части.
В составе корпуса имелись казачьи полки, одним из которых командовал полковник Андриан Денисов.
Впереди показалась россыпь домов с двухбашенной колокольней храма.
— А ну, братцы, приободрись! Прочистите глотки, — обернулся Денисов к казакам. — Семерников, твоей сотне начинать.
— Это мы зараз, — ответил сотенный. — Акимкин, запевай!
Над колонной взлетел по-юношески звонкий голос:
И тотчас пока нестройно отозвался хор хрипловато-простуженных голосов:
Цокот копыт о булыжник мостовой городка и песня подняли спавших обывателей. С треском распахивались окна, не отошедшие ото сна люди с удивлением вглядывались во всадников, пытаясь разгадать, что за войско появилось в их тихом городке.
Денисов ехал впереди колонны. Под ним горячился поджарый жеребец, играл сильными ногами, ронял с губ кружевную пену.
За командиром, стараясь держать равнение, скакали всадники. На них были тёмно-синие куртки, барашковые шапки, многие бородаты, у иных в ухе серьга. Мерно колыхался частокол пик с холодно поблескивающими наконечниками.
звенел голос Акимкина. И дружно подхваченная песня летела над строем:
Обгоняя колонну, по дороге катила карета, в которую была запряжена четвёрка лошадей.
— Ваше превосходительство! Никак генерал Розенберг! — предупредил Денисова казак Семерников.
Полковник выехал в сторону от строя:
— По-олк! Слуша-ай!.. Равнение на-а ле-ево-о!
В открытое оконце кареты выглянул сам генерал: сухой, лицо в морщинах, обшитый золотом воротник мундира. Он ответил Денисову едва заметным кивком.
Карета, а вслед за ней и всадники промчались мимо. Потом проскакала ещё группа военных. Впереди — князь Багратион. На нём был новый парадный мундир: всего месяц назад он надел генеральские эполеты и носил их в охотку.
— С добрым утром, Андриан! — приветствовал он казачьего начальника. — А ты почему не торопишься?
— Куда?
— На совет, к Суворову. С ночи нас ждёт. Он уже там, впереди.
— Не получал приглашения, — не скрыл Денисов обиды.
— Так получишь.
— Что же нас, Андриан Карпович, обходят вниманием? — спросил подъехавший командир другого, следовавшего за головным, казачьего полка майор Греков.
