Генералиссимус князь Суворов полностью

Семилетняя война поразила умы современников. Силы воевавших были слишком неравны, боевые качества прусской армии преобладали над союзническими несомненно; военные таланты Фридриха ярко блестели в общей тьме бездарности союзного предводительства. Началось повсеместное обожание, почти боготворение. Как в мифах языческих религий, основной идеал, будучи изображён во внешних формах, исчезает из сознания верующих масс, и остаётся одна форма в виде идола, так с окончанием Семилетней войны дух Фридриховой военной системы, неясно и до того сознаваемый, совершенно заслоняется удобопонятными для всякого формами, и им воздаётся поклонение. На потсдамских полях производится священнодействие, и иностранные жрецы с умилением взирают на 3–4-вёрстную линию прусских батальонов, автоматически продвигающихся вперёд с правильностью натянутой струны. Производится изучение прусских уставов до тонкости, исследуются до мелочей правила построения, маршировки, ружейной экзерциции; копируется обмундирование и снаряжение. Все, даже случайное и для самих пруссаков не имеющее цены, обращает на себя внимание и подвергается изучению. Вот что сделалось задачей европейского воинского искусства на долгие годы; зато упало оно так быстро и так низко, что только военные громы французской революции заставили всех очнуться и провести новый переворот. Но и этот переворот в большей части Европы состоял из компромиссов между французской новизной и прусской стариной, и многочисленные мелочи, чисто внешние и механические, упорно сохранялись чуть не целое столетие.

Прусские и союзные войска были для Суворова источником наблюдения и выводов. Больше всего должен был его поразить контраст между теми и другими в подвижности и указать на недостаток русских войск в этом, как на капитальную болезнь, требующую исцеления. Формам строя и уставным правилам он не придавал большого значения. Наперекор всей Европе, ударившейся в слепую подражательность, Суворов не увлёкся внешними особенностями прусской военной системы, перед идеальной стройностью не благоговел, математическую точность маневрирования прусских войск и сложность маневрных задач считал для русской армии ненужными. Обучение русских войск он забраковал и по смыслу, и по способам; но в той же мере признал негодным для пересадки на русскую почву и знаменитый прусский образец. Ничтожность огня русской пехоты он оценил вполне, отдал преимущество этой отрасли военного образования в прусской армии, но моделью её не принял и ружейному огню пехоты первостепенного значения не придал.

Все выводы, сделанные из опыта Семилетней войны, Суворов свёл в систему обучения войск; философский взгляд на военное дело и глубокое понимание национальных особенностей русского солдата проходят в ней рука об руку.

Предполагаемое на войне невозможным по теории, на практике оказывается сплошь и рядом исполнимым. Для этого надо вселить в неприятеля веру в нашу непобедимость, а свои войска воспитать так, чтобы они имели твёрдую уверенность в своей силе и не допускали мысли, что могут быть побиты. Эти истины были краеугольным камнем его боевой теории.

Из всех его приказаний и наставлений по войскам в 1770 – 72 гг., во время польской конфедератской войны, видно, что основным условием военного успеха он считал смелость. Он предписывает отрядам смелость в любом случае; если нельзя дело сделать, то хоть доказать неприятелю готовность к энергичному действию, убедить его в своей смелости. После одного незначительного, но стоившего потерь дела, он даёт объяснение своему начальнику, генерал–поручику Веймарну, в январе 1770 г.: "Они рекогносцировали, а что так дерзновенны, я один тому виной; как в Ладоге, так и под Смоленском, зимою и летом, я их приучал к смелой, нападательной тактике". В приказе одному из полков, отданном в январе 1771 г., Суворов пишет: "Непохвальным нахожу, что на бунтовщиков по близости тотчас не ударено; хотя бы таковой поиск был иногда и пустой, но служит всегда для страха". Он ревниво оберегает подчинённых от понятий противоположного характера, запрещая даже употребление на официальном языке некоторых слов. Вот его приказ одному из отрядных начальников, ротмистру Вагнеру, 25 февраля 1771 г.: "Сикурс есть слово ненадёжной слабости, а резерв — склонности к мужественному нападению; опасность есть слово робкое и никогда, как сикурс, неупотребляемое и от меня заказанное, А на то служит осторожность, а кто в воинском искусстве твёрд, то предосторожность, но не торопливость… Свыше же резерва называется усилие, т. е. что и без него (резерва) начальник войска по его размеру искусства и храбрости сильным быть себя почитает".