Суворов с ранних лет был предоставлен себе, проводил большую часть времени в одиночестве, беседуя с книгами, чуждался собраний, даже игр, — вот когда под эксцентрические особенности его натуры был подведён житейский фундамент. Поступив потом в полк, он предался физически и морально всепоглощающей страсти к военному делу, не имел досугов, не бывал в обществе и держался прежнего пути, полный мечтами о будущем. При природной закваске и таких условиях в нем неизбежно должны были развиться особенности, не подходящие к общепринятым формам жизни. Весёлый характер придал странностям шутливое направление, а долгая солдатская служба наложила на шутки грубоватый характер, пахнущий солдатской палаткой. Когда, при расширившейся служебной сфере и заслугах, он натыкался на неприятности, на несправедливости и получал чувствительные уколы своему самолюбию, в нем развился сарказм, и шутки делались едкими и злыми. В Праге ему представлялся австрийский генерал, большого роста, которым он был недоволен. Суворов схватил стул, встал на него, поцеловал генерала и сказал присутствующим: "Это великий человек, он меня там–то не послушал", а потом повторил свои слова по–немецки. Генерал побледнел, а Суворов перестал обращать на него внимание. В Праге один из вельмож давал бал. Была приготовлена пышная встреча генералиссимусу, лестница уставлена сверху донизу растениями и стояли две шпалеры нарядных дам. Выйдя из кареты и подойдя к лестнице, Суворов сделал "такую непристойность, которая заставила дам отвернуться" (вероятно высморкался по–солдатски), а Прошка подал ему полотенце обтереть руки. Суворов пошёл по лестнице, раскланиваясь на обе стороны; наверху его встретили музыкой, и одна из дам, беременная, запела: "славься сим Екатерина". Суворов слушал с видимым удовольствием, потом подошёл к певице, перекрестил будущего ребёнка и поцеловал её в лоб, отчего она вся вспыхнула. Начались танцы; Суворов ходил и смотрел на танцующих; когда же заиграли вальс, и пары понеслись одна за другой, он подхватил своего адъютанта и пошёл с ним вальсировать не в такт, в противоположную сторону, сталкиваясь с танцующими. Обходя комнаты, он заметил картину, изображавшую отступление Моро в 1796 году. Суворов обратился к хозяину, не желает ли он видеть, как на самом деле ретировался Моро. "Вот так", сказал Суворов, побежал по комнатам, спустился с лестницы, сел в карету и уехал домой. Говорили, что вся эта сцена была разыграна Суворовым потому, что хозяйка дома была дочь Тугута.
Он щеголял показной религиозностью. Что касается православного богослужения, в этом не было ни какой утрировки, но, встречаясь с прелатами и священниками, он слезал с лошади и подходил под благословение, иногда даже падал на колени. Так он поступил в Альторфе, встретив одного местного священника, но потом, получив на него серьёзную жалобу, приказал ему дать 50 палок. Воюя "с атеистами, убившими короля", Суворов выказывал уважение к религии, а в альторфском священнике наказывал простого преступника. Но его способы не ладились с обычаями, а потому принимались за капризные выходки варвара–чудака. Под эту категорию подводилось без разбора почти все, что было чудачеством и что таким только казалось. Надевал ли он на себя среди обеда шляпу одного из гостей, или ел солдатскую кашу, или выходил к обеду в сапоге на одной ноге, а в туфле на другой, страдавшей от давней раны — все это одинаково шло за аффектацию.
В Линдау за обедом разговор коснулся Руссо, которого Суворов считал одной из причин ужасов французской революции. Один генерал заметил, что между творениями Руссо есть прекрасные. Суворова это взорвало, и он с резкостью приказал спорщику убираться из–за стола. Сконфуженный генерал заметил, что он разумел не Жан Жака, а Жан Батиста Руссо. "Это другое дело", сказал Суворов и пригласил его остаться.
По выходе из швейцарских гор Суворов, по свидетельству очевидца, сильно рассердился на провинившегося в чем–то генерала, долго его журил, а потом приказал надеть солдатскую шляпу и амуницию, взять ружьё и стать на часы на два часа у его дверей.
