- А может, впереди враг сильный, и батюшка Александр Васильевич думает, что мы не справимся?
- Э, впервой нам, что ли!
- Да подавай хоть сотню тысяч синекафтанников - всех успокоим!
- Укладем рядышком!
Но на следующий день, глядь, Суворов снова повеселел. Повеселел и весь русский лагерь. Все тотчас же узнали: из Петербурга прибыл царский гонец, привез большие награды за Итальянский поход.
Павел I прислал рескрипт по случаю взятия Мантуи и за победу при Нови.
За взятие Мантуи Суворову был пожалован титул "князя Италийского". Генералу Краю, осаждавшему Мантую, Павел I не дал ничего - так досадили ему австрийцы:
Хотя Вы генерал-фельдцехмейстера Края и рекомендуете, но я ему ничего не дам: потому что Римский император трудно признает услуги и воздает за спасение своих земель учителю и предводителю его войск.
Павел I был прав; император Франц не награждал фельдмаршала Суворова отделывался комплиментами в рескриптах.
За Нови Павел I наградил Суворова еще больше - он отдал приказ:
В благодарность подвигов Князя Италийского
графа Суворова-Рымникокого гвардии и всем Российским войскам, даже и в присутствии Государя, отдавать ему все воинские почести, подобно отдаваемым особе Его Императорского Величества.
Царь писал Суворову:
Не знаю, что приятнее: Вам ли побеждать или мне награждать за победы.
Ростопчин со своей стороны подбадривал Александра Васильевича:
Презрите действия злобы и зависти, Вы им делами Вашими с младых лет подвержены.
В этот же день вернулся гонец, посланный к Меласу. Папа-Мелас винился, проливал крокодиловы слезы. Он оправдывался, сваливал вину на интендантского чиновника, обещал взыскать с него за несвоевременную присылку мулов.
А к вечеру прибыла еще одна партия мулов. Суворов мог теперь спешить наполовину меньше казаков. Работа кипела: готовили вьюки, провиант на неделю, патроны.
Но как ни торопились, а раньше 10 сентября из Таверно выйти не смогли. Пять драгоценных дней пропало ни за что.
Большинство солдат и офицеров впервые видали горы, никогда не воевали среди них. Поэтому Александр Васильевич написал правила ведения горной войны, а накануне выхода из Таверно еще раз объехал войска и говорил с ними:
- Горы велики, есть пропасти, есть водотоки, а мы их перейдем, перелетим! Мы - русские! Бог нас водит - он нам генерал! Лезши на горы, одни - стреляй по головам врага, стреляй редко, да метко! А прочие - шибко лезь в россыпь. Влезли: бей, коли, гони, не давай отдыху. Просящим - пощада: грех напрасно убивать. Кого из нас убьет - царство небесное. Церковь бога молит. Останемся живы - нам честь, нам слава, слава, слава!
- Веди нас, отец наш! Рады стараться. Веди! Идем! Ура! - отдавалось в горах.
10 сентября ранним утром выступали.
Суворов прощался с гостеприимными хозяевами. Его окружили многочисленные внуки, дети Антонио Гаммы.
Жена Антонио, высокая дородная старуха, протянула графу подарок шерстяные носки, которые она связала сама: Сульверо пускался через Альпы в нитяных носках и ботфортах.
Александр Васильевич благодарил, но отказался, как выразительно ни смотрел на него Прошка. Сказал, что ни разу в жизни не носил шерстяных носков.
- Солдату не пристало греться!
Тогда кто-то из семьи предложил заменить холодную каску шляпой войлочной, широкополой.
Этот подарок Александр Васильевич принял охотно.
Австрийскую каску сунул Прохору, а шляпу тут же надел. Он обнял на прощанье старика Антонио:
- Добрые вы люди! Жалко расставаться! Друг Антонио, едем с нами!
Антонио остолбенел. Мгновение он стоял, хлопая глазами. Потом улыбка осветила его морщинистое лицо. Он вспыхнул, как молодой. Суворов подсказал то, о чем он все время думал сам, но не смел сказать.
Жена с тревогой глянула на мужа.
- Едем! - решительно ответил Антонио и кинулся в комнаты.
Суворов не верил своим глазам. Он сказал, не думая о последствиях. И ему уже было досадно, что он сказал. Александр Васильевич стоял смущенный.
В доме произошел переполох. Жена, взрослые дети обступили Антонио, убеждали, умоляли его не ехать.
- В такое позднее время года ехать через горы...
- И не на ярмарку, а на войну...
- Помешался человек!
- Что с него толку? Какой он проводник? Он уже видит плохо!
- Замолчите! - грозно повернулся Антонио Гамма.
Он был непреклонен. Он взял свой альпеншток, попрощался с плачущей женой, удивленными детьми и внуками и решительно пошел из дома.
- Надо это человека с места трогать? Добро бы молоденький, а то... Что, своих-то стариков у нас мало? - осуждал барина Прошка.
- Такой старик лучше молодого, - ответил Ванюшка, подводя Гамме запасного казачьего коня.
Антонио Гамма гордо ехал рядом с Суворовым.
III
Где только ветры могут дуть,
Проступят там полки орлины.
Ломоносов
Если до Белинцоны было еще некоторое подобие дороги, то дальше сразу въехали на узкую извилистую тропочку.
Горы, немного раздвинувшиеся у Белинцоны, опять подошли вплотную. Сдавили со всех сторон, как-то совсем прижали к земле. Их хребет терялся где-то в сером небе.
Вдалеке, уже яснее, чем прежде, белел на вершинах снег. С каждым шагом зелени становилось меньше. Все чаще высовывались обнаженные ребра скал.
