— А я грешным делом подумал, не случилось ли что с тобой, — сказал ученый, встречая гостя. И, сопровождая в гостиную, добавил: — Я через пару дней улетаю в Англию: пригласили лекции прочитать. Готовлюсь к поездке. Между прочим, несколько раз звонил тебе, но ты все где-то пропадаешь. А что это с тобой? Похоже, накануне ты лбом стену пробивал.
Вопрос Ганьского остался без ответа.
Присутствие в квартире Залпа и Кемберлихина оказалось для Еврухерия неожиданным. Со словами «На, взгляни» ясновидящий передал Аполлону тетрадь.
Едва прочитав половину страницы, Ганьский обратился к Макрицину:
— Ты совсем ничего не можешь сказать по поводу рукописи?
«Коренной москвич» ответил без промедления:
— Совсем ничего. Проснулся утром и на кровати нашел. Дома один был.
— Почерк твой?
— Мой, — уверенно подтвердил ясновидящий.
Аполлон Юрьевич закрыл глаза и круговыми движениями слегка растер виски, после чего встал и прошелся по комнате.
— Друг мой! Едва открыв тетрадь, я обнаружил поразительные вещи. Определенно могу сказать, что писал ты справа налево — это отчетливо видно по наклону и соединениям букв. А раз так, то получается, что еще и снизу вверх. Самое же удивительное и невероятное заключается в том, что все это указывает на поразительный факт: буквы ты писал перевернутыми. Как тебе удалось? Тем более каллиграфическим почерком? Зачем? Настоящая загадка!
Кемберлихин с Залпом подошли к Ганьскому посмотреть на текст.
— Неправдоподобно! — под впечатлением увиденного произнес Федор Федорович.
Аполлон Юрьевич снова приступил к чтению. По мере того как он углублялся в содержание, лицо его становилось все более напряженным. Он несколько раз глубоко вздохнул, нервно перебирая пальцами, закурил сигару. Ученый вгрызался в текст, многократно возвращаясь к уже прочитанным отрывкам.
— Это невероятно! Не-ве-ро-ят-но! — повторял Ганьский, изучив рукопись и пристально глядя в глаза Еврухерию. — В той части, что касается меня, — абсолютная правда! Пойдем…
Они подошли к книжному шкафу.
— До сегодняшнего утра здесь лежали мои дневники.
Ученый указал рукой в сторону пустых полок, на которых не успевшие покрыться пылью прямоугольные пятна четко указывали места, где хранились отчеты о научных работах за многие годы. Затем Аполлон Юрьевич подвел Еврухерия к небольшой плетеной мусорной корзине и произнес одно слово: «Смотри». Ясновидящий увидел осколки какой-то посуды. Ганьский пояснил, что это и есть разбитая чашка Петри, после чего достал из мусора два небольших пузырька, на одном из которых было написано «преципитант», а на другом «рН до корректировки».
— Постарайся хоть что-нибудь вспомнить! — попросил он.
— Странный ты, — с легким недоумением молвил Макрицын. — Я же сразу сказал: проснулся и на кровати нашел тетрадь, а откуда она — не знаю.
— Ты кому-нибудь показывал ее или говорил о ней? — плохо скрывая тревогу, поинтересовался ученый.
Вопрос обидел ясновидящего.
— Ты что, Аполлон, меня за идиота считаешь?
Ганьский немного успокоился и дружелюбно произнес:
— Да, действительно, иногда у меня слово впереди разума бежит. Извини, виноват, не хотел тебя обидеть.
— Ладно, я не сержусь. Ты мне только скажи: про тебя там правда, что ли?
— К моему величайшему сожалению, Еврухерий, да.
— Получается, Марина шпионила за тобой? — вздохнул ясновидящий.
Ганьский опустил голову и задумался.
— Именно так, сколь ни горько это признавать, — тихо ответил ученый. — Я чувствовал последние пять-шесть лет что-то неладное и… ругал себя за излишнюю подозрительность. Если бы не моя привычка держать наиболее важные результаты исследований в голове, в Москве появился бы нобелевский лауреат в лице господина Зайцевского.
Кемберлихин и поэт оставались безучастными свидетелями разговора, пока Аполлон Юрьевич не обратился к Александру:
— Уверен, что для тебя тут много чего интересного найдется. Ознакомься.
Залп, листая страницы, изредка усмехался и высказывался вслух:
— Никогда о подобном племени не слышал. Занимательно. Подозреваю, что людишки тамошние на клюкве разбогатели… С определением любви категорически не согласен… Женщину никогда и ни при каких обстоятельствах не ударю — здесь явный перебор…
— Друг мой, никто из нас не застрахован от состояния аффекта, — прокомментировал Ганьский.
— «А что материально вы можете дать ей? Надо у мужа спросить — как муж решит, так и будет», — процитировал Залп навязчивую фразу и передал тетрадь Аполлону Юрьевичу.
— Какие впечатления, уважаемый? — обратился к нему Ганьский.
— Полный бред! Галлюцинации, спроецированные на бумагу!
— Я пойду, — неожиданно сообщил Макрицын.
Но хозяин квартиры попросил его остаться. Затем попросил у Залпа разрешения еще раз ознакомиться с той частью записей, которые касаются его, и получил согласие.
