— «Общественное»! — вскинув вверх одну из ног, уточнил паук. — На искусство льготы не распространяются. Авторские права охраняются государством! Попрошу пару червонцев золотом за просмотр внести!
Наглость восьминогого вымогателя истощила терпение Семена Моисеевича:
— Это вы трехчасовые дергания двух потных гуманоидов искусством называете? Государством, говорите, охраняется? Еврухерий Николаевич, вы красноармейца с «Максимом» в прихожей, случаем, не заметили?
— Не было там никого, — как на духу выпалил Макрицын.
— Вот видите, ваше утверждение не соответствует истине — государством не охраняется, — почесав затылок, произнес космополит, обращаясь к пауку.
— Требую пару червонцев золотом за просмотр внести! — в третий раз произнес мохнатый, но уже откровенно агрессивно.
Макрицын отступил на полшага назад, когда «полуфранцуз-полуеврей» вновь обратился к нему:
— Наглое создание, не правда ли? Доказательства предъявить не может, а деньги вымогает. Предлагаю на него дустом посыпать для корректировки его коммунистического сознания.
Услышав про дуст, паук мгновенно взобрался по канату под потолок и исчез из виду.
— Федор Федорович, да оторвитесь вы, наконец, от своей бумаги! — вновь проорал Макрицын. — Повторяю: жена ваша уже три часа вам со Шнейдерманом изменяет!
Кемберлихин оставался невозмутим, продолжая рисовать.
— В сроках ошиблись, Еврухерий Николаевич. Не три часа, а семь лет и одиннадцать месяцев, — уточнил космополит. — Только зря вы орете, друг мой.
— Я не забыл, что вы говорили! — откликнулся ясновидящий. — Но ведь Федору Федоровичу позволяют видеть!
— Совершенно верно. Но он-то видеть не хочет. А люди, напомню, видят только то, что хотят видеть и что им позволяют видеть. И ни в коем случае не по отдельности.
Боковым зрением Макрицын вдруг заметил какие-то силуэты справа от себя. Он повернулся и оторопел от неожиданности: изящной легкой походкой шла молодая женщина неотразимой красоты в малиновом газовом платье — это была Виолетта. Под руку ее держал старик лет восьмидесяти, ухоженный и очень дорого одетый. А параллельно им на велосипеде медленно ехал Шнейдерман. Едва разглядев соратника, Еврухерий моментально повернул голову в ту сторону, где несколько секунд назад были Боб Иванович с Галочкой и Кемберлихин, — увидел песочницу, в которой играли дети.
— Куда они направляются? — только и смог выдавить из себя ясновидящий.
— Еврухерий Николаевич, неужели вы не в курсе того, что как раз лет двадцать назад Виолетта сменила профессию и стала артисткой? — откликнулся Семен Моисеевич.
— Боб говорил.
— Так вот. У нее сегодня дебют. Творческое начало, так сказать, в кино идет сниматься.
— А что за старик рядом?
Космополит удивленно посмотрел на «коренного москвича» и очень эмоционально спросил:
— Друг мой, неужели вы не догадываетесь?!
Еврухерий помотал головой.
— Любовник ее, — кратко объяснил его собеседник.
— А почему Боб не видит? Он не хочет видеть?
— Нет, ему не позволяют видеть. Теперь, надеюсь, вы четко понимаете значение моего великого открытия?
— Да! — не раздумывая, ответил ясновидящий. — Люди видят только то, что они хотят видеть и что им позволяют видеть. И ни в коем случае не по отдельности, — повторил он слово в слово. И тут же продолжил мучить своего спутника: — Но любовник-то ей такой зачем? Виолетта же красавица, нормального могла бы найти.
Лицо Семена Моисеевича сделалось грустным, из груди вырвался глубокий вздох:
— Тяжело мне с вами, Еврухерий Николаевич, все с азов объяснять надо. Ну сами подумайте: баба из глухой провинции, медсестра, образования нет, таланта нет, и ни с того ни с сего — артистка…
Космополит на секунду прервался, о чем-то задумался и, словно извиняясь перед Еврухерием, произнес:
— Долго все это объяснять, а у нас времени нет — многое еще увидеть необходимо.
— А вы что, кратко изложить не можете?
Семен Моисеевич пристально посмотрел в глаза Макрицыну и произнес:
— Могу, но не уверен, что вы поймете.
— Да уж не дурней вас! — прозвучал дерзкий ответ.
— Что ж, — не обращая внимания на откровенный выпад, сказал космополит, — секретом это не является. Дайте карандаш и тетрадь, пожалуйста.
Ясновидящий выполнил просьбу. Размашистым почерком без соединения букв «полуфранцуз-полуеврей» быстро сделал запись, вернул принадлежности, и «коренной москвич» прочитал: «Творческое начало женщины опирается на финансовый конец мужчины». Как и предполагал космополит, краткое объяснение оказалось для Еврухерия слишком сложным. Семен Моисеевич вернул тетрадь и написал: «Постскриптум: касается бездарных особей. К большому искусству отношения не имеет».
— Все равно мудрено как-то вы мысли свои излагаете, — заключил Макрицын после прочтения дописанного. — Проще можно сказать?
— Куда же еще проще, уважаемый! — удивился космополит.
— Не понимаю я вас, — разозлился Макрицын, — по-вашему получается, чтобы женщина артисткой стала, мужчина должен без денег остаться?
— Понимайте как хотите, уважаемый, — вопрос не настолько важный, чтобы тратить на него уйму времени, — безразлично ответил космополит. Еврухерий напирал:
