— Напрасно ты назвал это бредом, — закончив читать, обратился к поэту Аполлон Юрьевич. — Уверяю, тебе есть смысл заучить все наизусть, чтобы попытаться избежать описанной трагедии. А что произойдет именно трагедия, у меня не вызывает ни малейших сомнений! Ты говоришь — галлюцинации? Не согласен. Поверь мне на слово — я слишком хорошо знаю Еврухерия и его необычные способности. И если говорю, что предсказанные им события, тебя касающиеся, более чем правдоподобны, так оно и есть.
— Останемся каждый при своем мнении, — ответил Залп. — Мне надо идти, завтра загляну после обеда.
Оставшись втроем, Ганьский в присутствии Кемберлихина стал пытать ясновидящего вопросами, рассчитывая получить хотя бы минимальную информацию по поводу рукописи, но ни к чему, кроме как к раздражению со стороны Еврухерия, его усилия не привели. Тот твердил одно и то же:
— Ничего не помню. Проснулся утром с петлей из простыни на шее. Вся голова в шишках. Тетрадь лежала на кровати. Ночью я спал. Один — Тамара Ивановна в Харькове.
Собравшись уходить, Макрицын взял рукопись, перегнул пополам и сунул в задний карман брюк.
Ганьский мгновенно изменился в лице.
— Одну секунду, Еврухерий!
Макрицын остановился.
— У меня к тебе одна маленькая просьба, — плохо скрывая волнение, произнес ученый.
— Слушаю, — сразу откликнулся ясновидящий.
— Премного благодарен, — прозвучало в ответ. — Я всегда ценил тебя за доброту и готовность пойти навстречу. Оставь мне, пожалуйста, тетрадь на пару дней. Сведения, касающиеся меня, представляются мне чрезвычайно важными и, несомненно, подлежат более глубокому изучению и осмыслению, для чего необходим открытый первоисточник перед глазами.
— Да можешь забрать себе ее навсегда! Мне она не нужна. Это что, и есть твоя просьба? — удивился Макрицын. И блеснул юмором: — Могу, если хочешь, автограф написать на обложке.
Кемберлихин засмеялся. Ганьский же ответил совершенно серьезно:
— Сочту за честь!
Ответ вызвал отрицательную реакцию ясновидящего:
— Тьфу ты, черт побери! Не-е, Аполлон, твою дурацкую манеру говорить уже не исправишь. Ну неужели нельзя было просто сказать: спасибо, Еврухерий!
— Извини, — произнес Ганьский, получая тетрадь из рук ясновидящего. — Речь, как группа крови, — одна на всю жизнь.
— Все. Пока. Я опаздываю — товарищи ждут, — сообщил Макрицын и поочередно пожал ученым руки.
— Ты забежишь перед моим отъездом? — грустно спросил Аполлон Юрьевич.
— Съезд на носу, вряд ли смогу. Увидимся, когда из Лондона вернешься.
Едва за Макрицыным захлопнулась дверь, Ганьский протянул Кемберлихину тетрадь:
— Читай, Федор. А я пока кофе приготовлю.
Аромат свежесваренного напитка быстро заполнил комнату. Федор Федорович никогда не возвращался к тексту повторно, потому что читал медленно и вдумчиво. Вот и теперь, попивая кофе, он анализировал каждую фразу, каждый поворот в развитии событий, изложенных рукой Еврухерия. За все это время Аполлон Юрьевич не проронил ни одного слова — он то неторопливо бродил по квартире, то усаживался на свое любимое кресло и просматривал утреннюю газету. Несколько раз продолжительно звонил телефон, но чье-то желание поговорить Ганьский проигнорировал.
Кемберлихину потребовалось более двух часов, чтобы прочитать рукопись.
— Твое мнение, Федор? — спросил Аполлон Юрьевич.
— Шок! — лаконично прозвучало в ответ.
Но Ганьский абсолютно не удивился. Задавая вопрос, он не рассчитывал на моментальный ответ — за многие годы дружбы он Кемберлихина узнал очень хорошо.
— Я могу надеяться на конкретику после того, как шок пройдет?
Математик молчаливо посмотрел на собеседника и закрыл глаза — размышлял.
— Что касается Александра, — после непродолжительной паузы заговорил Федор Федорович, — не верится, что такое можно предсказать. Что касается тебя, верится, что такое могло произойти. Чтобы Марина пошла на подобное? Нет, не верю! Есть же какие-то ограничения морально-этического характера, которые делают невозможными такие шаги!
— Когда речь идет о представительницах прекрасного пола, никаких ограничений нет, — возразил Ганьский. — Надоевшее, давно уже набившее оскомину утверждение, что женщина всегда остается загадкой, я считаю крайне опасным для перспективы совместного проживания. Когда загадка имеет место быть, никаких ограничений не существует. Во всех случаях! Без исключения! Но что, собственно говоря, подразумевается под словом — «загадка»? Ты можешь мне объяснить?
Ганьский входил в раж.
Кемберлихин в ответ лишь пожал плечами.
— Так вот, Федор, никаких загадок в женщине нет уже после первой ночи, проведенной вместе! А все то, что именуется загадкой, есть не что иное, как недосказанность, двуличие, цинизм, расчетливость, скрытность.
— Постой, Аполлон, категоричность далеко не всегда уместна. Если следовать твоей логике, я должен перенести эти определения и на Галочку?
— Безусловно, — не раздумывая, подтвердил Ганьский. — Уточнению подлежит лишь степень, бо´льшая или ме´ньшая.
Спокойный по складу характера, если не сказать флегматичный, Федор Федорович нервно заерзал в кресле.
