Злой сарказм товарища Вараниеву не понравился. Он недовольно посмотрел на второго человека в партии, цокнул языком и остановился. Сперва даже хотел резко ответить Шнейдерману в том духе, что у некоторых вышеупомянутая железа выполняет функции мозга, но в последний момент передумал. И продолжил как ни в чем не бывало:
— И знания из него никакой маразм не вышибет. Помнить же дорогу — это совсем из другой оперы. Если ты доживешь до его лет, я посмотрю на твою память.
— Ты, Виктор, как-то необъективно рассуждаешь, — обиженно заметил Шнейдерман. — Ты ведь старше меня, но только на мой счет сомневаешься, доживу ли.
— Не придирайся к словам, — отмел обиды Вараниев.
С Бенедиктом Сергеевичем встретились в Александровском саду. Старик протянул руку Виктору Валентиновичу, после чего посмотрел на его спутника. Затем неожиданно кулаками потер глаза и виски и, переменившись в лице, спросил:
— Кто этот человек?
Ответить Вараниев не успел. Проявив не по годам завидную резвость, теоретик марксизма с криком «Воскрес, сволочь!» кинулся на Шнейдермана. Не успев сообразить, что происходит, второй человек в партии остался стоять и пропустил кошачий царапающий удар от виска до нижней челюсти. Сразу же по ходу движения длинных стариковских ногтей Острогова-Гондурасского выступили и засияли четыре яркие багряные полосы. Зажатый в объятиях Вараниева, главный теоретик партии выкрикивал что-то нечленораздельное. Виктор Валентинович громко и быстро говорил на ухо Бенедикту Сергеевичу, что перед ним их общий товарищ по партии, заведующий отделом интернациональных связей Боб Иванович Шнейдерман. Старик постепенно успокоился, потом даже расслабился, отчего имело место проявление слабости его желудочно-кишечного тракта, но, к счастью, лишь в звуковом выражении.
Через несколько минут все трое уселись на лавку. Потерпевший с отрешенным видом удерживал носовой платок у поврежденной щеки, а Острогов-Гондурасский настойчиво приносил свои извинения:
— Простите старика, но вы так на Бернштейна похожи… Вы бы поняли мои чувства, если б знали, какие негодяи эти ревизионисты. А Бернштейн первое ничтожество из них. И как Эглис мог ему доверить редактирование своих трудов? Струве, между прочем, ничуть не лучше! — неожиданно добавил теоретик марксизма.
Услышав мнение Острогова-Гондурасского о Струве, Боб Иванович вскочил и отбежал на несколько метров в сторону.
Председатель тихим голосом обратился к идеологу:
— Бенедикт Сергеевич, надеюсь, вы понимаете, что Струве среди нас нет? Боюсь, сегодня беседы не получится… Ступайте домой, Бенедикт Сергеевич.
Враг ревизионизма поднялся, повернулся лицом ко входу на станцию «Александровский сад». Затем вытянул вперед трость, зажмурил левый глаз, словно целясь, чтобы взять правильное направление и не сбиться с маршрута. В этот момент идеолог партии напоминал охотника, готовящегося к выстрелу.
— Дорогу домой помните? — напоследок поинтересовался Вараниев.
— Мы в Александровском? — спросил Острогов-Гондурасский и, получив утвердительный ответ, глядя в глаза Виктору Валентиновичу, с достоинством произнес:
— Я, конечно, могу Шнейдермана перепутать с Бернштейном, но от Александровского сада до Козицкого переулка доберусь всегда!
Когда старик тронулся в путь, Вараниев попытался было заговорить с соратником, но тот по-прежнему молчал. И смотрел в одну точку отсутствующим взглядом. То был взгляд человека, глубоко погрузившегося в раздумья. Результатом погружения стала гневная тирада, произнесенная Шнейдерманом как раз в тот момент, когда председатель уже отчаялся его разговорить:
— Мда… С идеологией у нас все в порядке. Глянь на мою морду — сомнения сразу отпадут. У руля партийной мысли корифей! Мы многие месяцы воспринимали сумасшествие старика ушами, сегодня же я испытал на своей шкуре. И ты снова будешь убеждать меня в незаменимости этого овоща? Не получится! Сегодня, сейчас, Виктор, ты раз и навсегда сделаешь свой выбор: или старый параноик в партии, или я. На сей раз никаких компромиссов! С маразматиками я больше общаться не буду. Трезво посмотри со стороны — во что превратилась партия, какой у нас контингент? Мы делаем вид, что все хорошо, больших проблем у партии нет и мы идем намеченным курсом, а на деле… Барыга Рып, контролирующий бизнес на кедровом орешке по всей стране, — первый секретарь обкома; странный человек Еврухерий, мечтающий обучить свиней определять приезжих по запаху и выставлять их из Москвы, — завотделом прогнозов и специальных заданий, явный клиент Ганнушкина — заведующий идеологическо-теоретическим отделом; известная проститутка — секретарь обкома…
— Костромского? — уточнил председатель.
Боб Иванович не ответил. Вараниев, зная Шнейдермана, ожидал, что тот пойдет в атаку, но ошибся.
Полтора часа соратники молча бродили по коротким, непрямым улочкам старой Москвы, где еще витал дух прошлых веков, хотя ослабленный и потерявший многие из своих неповторимых особенностей. Затем отправились на вокзал. И пришли вовремя.
