Жанетта Геральдовна имела при себе семь чемоданов, с трудом уместившихся на тележке носильщика. По каким-то своим соображениям она даже не поинтересовалась, что произошло с лицом Боба Ивановича. Заплатив носильщику дополнительно, товарищи по партии попросили его доставить вещи на Садовое кольцо. Там долго ловили машину, пока наконец компанию не подобрал небольшой автобус. Поехали к Шнейдерману. Согласно договоренности, дама должна была остановиться у него, Вараниев подыщет ей комнату и оформит прописку, после чего новоиспеченная москвичка начнет выполнять свою почетную миссию.
Доставив Хвостогривову на временное жилье, председатель тепло попрощался с ней, пообещав позвонить утром следующего дня. Прощание с пострадавшим было не столь теплым — Вараниев сказал лишь «Ну, бывай», хотя рукопожатие имело место.
Через трое суток с момента приезда гостья столицы уже держала документы, подтверждающие право собственности гражданки Хвостогривовой Жанетты Геральдовны на комнату в квартире за номером три в третьем доме по улице Промежьевской заставы в Центральном районе.
Шнейдерман поражался возможностям Вараниева. Он был уверен, что финансовая поддержка со стороны господина Гнездо — далеко не все, чем располагал первый человек в партии. Наверняка председатель имел еще и серьезные связи в различных структурах. Боб Иванович не мог понять, почему при таких возможностях Виктор Валентинович не приобретет себе достойный автомобиль, не имеет дачи, не выезжает отдыхать на известные курорты и живет в неудобной двухкомнатной квартире при пятиметровой кухне. О многом другом подобном думал Шнейдерман в те три дня, что совсем неплохо провел с Жанеттой Геральдовной вдвоем.
А тем временем Вараниев действовал. Председатель еще раз встретился с гинекологом Кемберлихиным, и они окончательно согласовали детали предстоящего мероприятия. Доктору было обещано двадцать тысяч долларов перед началом подсадки, и эскулап брал на себя определенные обязательства, засвидетельствовав их в письменном виде. А именно: никогда, никому и ни при каких обстоятельствах не разглашать факт подсадки плода гражданке Хвостогривовой Жанетте Геральдовне, контролировать протекание беременности вышеупомянутой особы и оказывать всю необходимую помощь.
На четвертый день после приезда в Москву костромской дивы сладко спавшую парочку разбудил ранний телефонный звонок. Звонил председатель. Он сообщил, что в одиннадцать часов утра сего дня даму будет ожидать доктор Яблокова Нина Николаевна в женской консультации на улице Промышленной. Шнейдерману было поручено сопровождать женщину и разрешено взять деньги из партийной кассы для оплаты медицинских услуг и транспортных расходов.
В указанное время доктор Яблокова пригласила Хвостогривову в кабинет. В суть дела, естественно, она посвящена не была и начала прием с протокольных вопросов:
— Возраст?
— Сорок первый.
— Чем болели в детстве?
— Понос был часто. И насморк.
— Какие детские инфекции перенесли? — прозвучал следующий вопрос.
— Корь, свинка, гонорея, — призналась Хвостогривова.
Яблокова вздрогнула, оторвала глаза от медицинской карты и посмотрела на пациентку, слегка улыбаясь:
— Вы имели в виду «диарея»?
Пытаясь точно вспомнить диагноз, Хвостогривова на несколько секунд задумалась, после чего ответила:
— Гонорея.
— Ваше детство, вы считаете, когда закончилось? — спросила изумленный гинеколог.
— Я так думаю, что лет в четырнадцать, — неуверенно ответила Жанетта Геральдовна, — когда работать пошла в сортировку на почту.
Лицо гинеколога стало растерянным. Резко повернув в сторону голову, с полуоткрытым ртом она обдумывала ответ. К несчастью, в глаза ей ударил яркий свет ламп дневного освещения, и Яблокова громко чихнула. В тот же миг она вскочила, не меняя положения головы, и с криком «стерноклеидомастоидеус» выбежала из кабинета.
«Странная какая-то: ругается, бегает, — подумала оставшаяся в одиночестве Жанетта Геральдовна. — А ведь председатель сказал о ней, что нормальный и проверенный наш человек».
Гинеколог вернулась, хотя и не скоро, с покрасневшей шеей и сильным неприятным запахом. Села за стол, собираясь продолжить опрос, но в это время дверь открылась, и мужская физиономия заглянула в комнату:
— Нина Николаевна, если «Випросал» не поможет, зайдите — я вас «Никофлексом» разотру.
— Спасибо, Иван Евгеньевич.
«Ни стыда, ни совести! — возмутилась про себя пациентка. — А если бы я сейчас на кресле готовая к осмотру лежала?»
— Половую жизнь начали в четырнадцать лет, — обратилась к ней Яблокова, не то спрашивая, не то утверждая.
— Около тринадцати, — уточнила Хвостогривова.
— Где лечились? Что принимали?
— От поноса мать кровохлебку заваривала, насморк бабка соседская заговаривать умела.
— По инфекциям, по инфекциям! — Нина Николаевна начинала нервничать.
— По инфекциям, кажется, участковая приходила, но не помню, что выписывала.
— Где гонорею лечили? — не скрывая раздражения, задала вопрос врач.
— Так я же сказала — участковая приходила, что-то выписывала. Не помню что.
