– Река, рыбалка, костер, уха… позже еще и закат, ночь, а мы про политику… Диссонанс, друзья. Прошу прощения, что затронул эту тему. Вода и Огонь – слуги Стихии и Романтики. Это – Поэзия.
– Я что-то слышал такое, про ночь и костер, – поддержал беседу Вараниев.
Ганьский прочитал:
– Да, да, именно это я пытался вспомнить. Кто автор?
– Александр Залп, – сообщил ученый.
– Иностранец? – удивился Виктор Валентинович.
– Москвич. Коммерческих изданий нет. Известен лишь в узком кругу, – пояснил Ганьский.
– Где же я мог прочитать его стихи? – удивился Вараниев.
– Сомневаюсь, что вы его стихи когда-либо читали, уважаемый Виктор Валентинович, – ответил Аполлон Юрьевич.
– Ну как же?! Ночь, костер, берега… и еще там, кажется, животные какие-то, волки или бобры, – доказывал Вараниев. – А вы его где читали?
– Он мой хороший приятель. Недавно подарил свой сборник, вышедший совсем небольшим тиражом. Я прочту четверостишье из стихотворения другого автора. Возможно, вы имели в виду именно его.
Вараниев возразил, мол, это точно не то, и заметил:
– На свадьбу к дочери свояка ездил в деревню, там и слышал. Но точно не помню – пьян был.
Ганьский призадумался. Затем уточнил:
– То есть вы не читали, а слышали?
– Выходит, так, – согласился куратор партии.
– Смею предположить, услышанное вами было спето, – продолжал ученый.
– Может быть, – не стал возражать Виктор Валентинович. – И еще там словечки ругательные были.
– Думаю, вот что из фольклора вы пытаетесь вспомнить, – уверенно произнес Ганьский и прочитал:
– Точно! – воскликнул Вараниев. – Это самое!
– Отлично, разобрались, – удовлетворенно констатировал Ганьский.
«Ну и фрукт!» – подумал Шнейдерман.
– Вы поэт? – удивленно спросил Виктор Валентинович.
– Нет, нет, совсем нет, – мягко ответил Аполлон Юрьевич.
– Критик? – не сдавался оппонент.
– Я – ученый, – с чувством собственного достоинства произнес Ганьский.
– По литературе? – проявляя настойчивость, выпытывал Вараниев, косо глянув на Макрицына, безучастно слушавшего диалог.
– Биохимия, генетика. Все остальное – хобби, не более того, – пояснил Ганьский, наливая очередные пятьдесят граммов.
Удовлетворенный ответом, Вараниев взял ложку, зачерпнул из котелка уху и результатом дегустации остался доволен. Затем полюбопытствовал:
– А вы все стихи знаете, что на русском языке написаны?
Ганьский засмеялся и, выпив без тоста и не закусывая, ответил:
– Нет на свете человека, знающего все стихи. И никогда не будет даже читавшего все стихи, изданные в стране. Это физически невозможно, поверьте. Именно фи-зи-чес-ки, – медленно произнес ученый. – Причем я говорю о стихах, написанных поэтами.
– Кто же еще стихи пишет, если не поэты? – удивился Шнейдерман.
Ганьский усмехнулся:
– Рифмосложением, порой неплохим и не лишенным смысла, чаще занимаются не поэты. И я предполагаю ваш следующий вопрос: какова разница между поэтами и рифмослагателями? Или я не прав?
– Прямо из головы прочитал! – восторженно согласился Шнейдерман.
– Поэт – это тот, кто пишет стихи в состоянии тахикардии, а «поэзия – есть тайнопись неизреченного», по гениальному выражению Вячеслава Иванова. Был такой поэт.
Коммунисты переглянулись, похоже, не уловив смысл сказанного. А Аполлон Юрьевич, попросив прощения, отлучился.
– Умный мужик, – шепотом произнес Шнейдерман. – Но кажется, с башкой у него нелады – уж слишком умный.
Молчавший до сего момента Макрицын возразил:
– У него с башкой все в порядке. И порядка в ней побольше, чем у нас троих вместе взятых. Просто он ученый, а мы – нет. Я его хорошо знаю и никаких сдвигов в нем не замечал.
– Ты и не можешь их заметить – у тебя самого в башке одни сдвиги! – высказался Шнейдерман.
– Боб, тебе не надоело цепляться к Еврухерию? – вмешался Вараниев. – Он же тебя никогда первым не трогает. И вообще, нам надо к главному переходить. Я сейчас попытаюсь, а вы сидите тихо и не встревайте.
Ганьский вернулся, Виктор Валентинович разлил содержимое котелка по тарелкам. Аромат ухи, получившейся наваристой, нестерпимо гнал желудочный сок. Всего было в меру: и рыбы, и картофеля, и пшенки, и соли, и специй. С черным хлебом и чесноком увлеклись так, что без единого слова уговорили весь котелок. Вдогонку налили еще по пятьдесят. Выпили все, кроме Еврухерия. Тот всегда знал, когда остановиться.
– Итак, что у нас дальше по программе? – спросил Ганьский.
