– Наследственная или нет – роли не играет, а вот то, что он «г» вместо «д» произносит, очень сильно мешает нормальному проведению уроков. С мальчиком надо много работать: приучать его не пользоваться некоторыми словами.
– Он что, выражается нецензурно? Про секс говорит? – нервно спросил Виктор Валентинович.
Лицо Ольги Ивановны стало красным, руки потянулись к незастегнутой верхней пуговице блузки, затряслись губы. Вараниеву показалось, что женщина вот-вот без сознания рухнет на пол.
– Еще не хватало! – возмущенно воскликнула она. – Просто мальчик не должен говорить слова, произношение которых ему не под силу.
– Какие именно?
– Например, слово «давно», – ответила Ольга Ивановна.
Дома Виктор Валентинович разбирался с Великом.
– Скажи мне, как ты обозвал директора?
– Не скажу.
– Ты должен мне это сказать! Наказывать не буду.
– Не должен.
– Если не скажешь – на санках всю неделю кататься не будешь.
– Буду.
– Нет, не будешь!
– Я Женьков подговорю и буду.
– Евгения Ивановна, Евгений Иванович! – позвал председатель.
В комнату вошли воспитатели, и Вараниев обратился к ним:
– Я вам запрещаю всю следующую неделю катать Велика на санках.
Мальчик расплакался и согласился все рассказать. В присутствии Ромашкиных ребенок сообщил, что обозвал директора «рабкрином».
Недоумение застыло на лицах взрослых.
– А где ты мышей взял? – продолжал Виктор Валентинович.
– Где, где… Мне их Васька дал.
– Какой Васька?
– С третьего этажа, – уточнил Велик.
Ромашкины пояснили:
– Друг у него в доме есть, на пару годков постарше. Гуляют во дворе вместе. Того родители балуют: дома змеи живут, ящерицы. И он хвалился, что живых мышей им скармливает.
– Ну, а из трубочки в ребят зачем плевался? – продолжал разбираться председатель.
– Я не по всем.
– Какая разница, по всем или не по всем?
– Большая разница! – убежденно заявил Велик. – Я в тех плевался, кто меня на уроке передразнивал, когда я стихотворение читал.
Вараниеву стало ясно: у ребенка трудности с произношением и его дразнят, а он страдает. Поэтому мышей именно на чтении выпустил. Поэтому плевался – в тех, которые его передразнивали.
– Ладно, ничего страшного, – смягчил тон Виктор Валентинович. – Но зачем ты директора «рабкрином» обозвал? Где вообще ты такое слово услышал?
– Я слова не ищу – сами липнут.
Председатель обратился к Ромашкиным:
– А вы не знаете, откуда это слово раздобыл?
– Может, по телевизору услышал, – предположила Евгения Ивановна. Но ее супруг оказался более конкретен:
– Я на днях читал Велику, для правильного развития, статью «Как нам переделать Рабкрин».
– Евгений Иванович, рано ему такие вещи слушать. Он ведь еще не способен их правильно понять! Когда вы мальчику что-либо читаете, следите, чтобы он понимал значение слов, и объясняйте, какие можно говорить, а какие нельзя. Иначе он такого наговорит в школе…
Первый класс ребенок закончил круглым троечником. Вараниева еще только однажды вызвали в школу. Поводом послужили слезы соседки по парте Анечки Глуховой, отца которой, владельца небольшого, но успешного цеха по производству копченых морепродуктов, Велик пообещал повесить на суку, а всю рыбу из цеха забрать и раздать народу.
Ольга Ивановна отметила склонность ребенка к рисованию, но выразила некоторую озабоченность тематикой рисунков:
– Мальчик не злой, а рисует страшные картины: виселицы с повешенными, расстрелы, истощенных людей в рваной одежде. Причем пользуется только черным, коричневым и красным карандашами.
На лето Ромашкины с Великом выехали на дачу Вараниева.
В середине апреля Макрицын без телефонного звонка, и к тому же вечером (такого не случалось никогда за все годы знакомства), пришел к Ганьскому. Ясновидящий был явно чем-то расстроен и сильно возбужден. Его взгляд отличался решительностью и бескомпромиссностью.
– Мне прямо сейчас поговорить надо, – с порога и без приветствия обратился он к Аполлону Юрьевичу.
– Хорошо, – ответил ученый. – А тебя не смутит, что я не один?
– При Марине говорить не хочу!
– Я имел в виду моего друга, доцента Кемберлихина, – уточнил Аполлон Юрьевич. – А Марины дома нет.
– Кемберлихин пусть остается. Я не против его присутствия.
– Чем обязан столь неожиданному визиту? Неужели важное сообщение из Космоса экспресс-почтой через чакры получил? – шутливо спросил Ганьский.
Они прошли в комнату. В любимом старом кресле Аполлона Юрьевича комфортно восседал Кемберлихин. Макрицын обменялся с ним рукопожатием.
– Вы, Федор Федорович, сидите. Вы мне не мешаете.
– Глубоко тронут твоим великодушием и любезностью, Еврухерий.
– Вот, при Федоре Федоровиче говорю тебе, Аполлон, что ты подлым образом использовал меня, – заявил Макрицын.
Кемберлихин от неожиданности застыл с чаем в руке. Ганьский же остался абсолютно спокоен и повернулся к Еврухерию:
– Только самые невоспитанные люди могут прямо с порога дома… прошу заметить – чужого дома… безапелляционным тоном обвинить человека в неких грехах. Как ты себя чувствуешь после операции? Голова перестала болеть?
– Пусть тебя не беспокоит моя голова! – недобро произнес гость.
