Позиция у деревни Ивашково тоже оказалась неприемлемой. Утром 29 августа армия отошла к Колоцкому монастырю, где предполагалось дать генеральное сражение. Но Кутузов, осмотрев позицию, опять не счел ее оптимальной: ее правый фланг очень сильно возвышался над местностью, но если бы он был захвачен, то приходилось бы отступать по очень тесной и густозаселенной долине. Да и времени для подготовки к оборонительному бою было слишком мало, и он, прикрывшись арьергардом все того же Петра Петровича Коновницына, отдал приказ отойти еще восточнее, в поисках позиции, где леса не мешали бы маневрировать пехоте и кавалерии. На самом деле причина лежит на поверхности: «…я немного отступил без боя, это для того, чтобы укрепиться как можно больше», – писал тогда Кутузов. Но именно в эти дни 18 (30) августа у Гжатска его постигло серьезное разочарование – «калужский» корпус Милорадовича насчитывал вдвое меньше, чем было продекларировано (38 500 пехоты, 3900 кавалерии и 168 орудий – целая армия!) – всего лишь 15 тыс. человек (14 587 пехоты и 1002 конницы). Их ради возмещения потерь раскассировали по полкам. А на подошедшее (по разным данным: то ли 7—10-тысячное, то ли 22-тысячное?) московское ополчение (под официальным названием «Московская военная сила») генерала И. И. Маркова (Моркова) и ополченцев из Смоленска генерала Н. П. Лебедева (по различным сведениям: то ли 3–5, то ли 10–12 тысяч?) надежд было еще меньше: большинство из них было вооружено… пиками и топорами и самостоятельно действовать они – не привыкшие к выстрелам и тактическим передвижениям – явно не могли. На большее Кутузов рассчитывать не мог: Александр I наложил свое царское вето на казаков князя Д. И. Лобанова-Ростовского и пехоту генерала А. А. Клейнмихеля, которые могли бы прикрыть Санкт-Петербург. А получившие от Михаила Илларионовича Тормасов (3-я армия) и Чичагов (Дунайская армия) приказ сильно воздействовать на фланги неприятеля с его выполнением не спешили. Первого уже «придержал» сам государь, а второй не ответил, поскольку ждал предписания от… Александра I. За день до Бородина Кутузов получил предписание императора, запрещающее перемещать армию Чичагова.
<p>Глава 6</p><p>«И вот нашли большое поле…»: «плюсы» и «минусы»…</p>Только в 110 верстах (125 км) от Москвы, когда силы сторон почти сравнялись, близ села Бородино русская армия остановилась.
…Кстати сказать, Кутузов уже знал о наличии пристойной для русской армии позиции под Бородином и даже направил по войскам циркуляр на сосредоточение именно там, но при этом все еще раздумывал по поводу Колоцкой диспозиции. И все же он передумал, написав Ростопчину, что «позиция у монастыря хоть и хороша, но слишком велика для нашей армии и могла бы ослабить один (правый) фланг». В результате весь мир узнал о Бородинской, а не Колоцкой битве, поскольку Михаил Илларионович счел, что Бородино с его местоположением представит ему более выгод…
Именно здесь разыграется одно из крупнейших в русской истории сражений, сыгравшее столь важную роль в исходе войны. Если в России оно известно как Бородинское сражение и одно из знаковых событий в российской истории, то во Франции его называют bataille de Moskova («битва под Москвой», или «Москворецкая битва»).
…Между прочим, повторимся, что если для России Бородино – это судьбоносное сражение, в котором решалось: устоит ли армия или защищать великую державу будет некому, то для зарубежных исследователей оно осталось в тени, по крайней мере, по сравнению с другими судьбоносными битвами Наполеона – Риволи и Маренго, Аустерлицем и Йеной, Ваграмом и Лейпцигом и, конечно, Ватерлоо. Его считают очередной победой Наполеона, но не приведшей к решительным результатам. Как известно, нечто похожее с Наполеоном уже случалось и ранее, например при Прейсиш-Эйлау или под Ваграмом, где он тоже понес огромные потери, но войны все выигрывал. И тогда и потом мало кто за рубежом смог заметить, какой надлом произошел в наполеоновской армии, когда ее солдатам и офицерам стало понятно, что все их жертвы в bataille de Moskova… напрасны…
