Аббат, понимая, о чем идет речь, улыбнулся и ушел обратно в тень, чтобы незамеченным досмотреть счастливую сцену до конца. Он думал, что никогда уже не забудет зрелище освещенного луной дома с его высоким дымоходом, поднимающимся к первой звезде, широко, гостеприимно распахнутой дверью с вырывающимся наружу светом и яркими фигурами участников рождественского представления, идущих процессией среди тисовых деревьев, чтобы получить приветствие от девочки в вышитом розами платье, склоняющейся в реверансе перед каждой из сказочных фигур, которых она так хорошо знала. Святой Эндрю, Святой Патрик и Святой Давид, Аладин и Король Египта, Принц Датский с побледневшим лицом, шут в пестром колпаке с колокольчиками, старый добрый Дед Мороз и еще целая толпа странных творений, загримированных под духов и святых, с трубачом в алом плаще, замыкающим процессию. Этот последний герой остановился у передней двери, повернулся и радостно затрубил.
— Слава священным воинам и счастливому празднику Рождества! — крикнул он.
Затем он шагнул на порог, последний раз крутанув своим алым плащом, и дверь закрылась. Аббат медленно пошел домой, изумляясь тому, какие маски ворвались сейчас в кухню Викаборо. Какая странная путаница из крестоносцев и мудрецов, фей и святых — все это, причудливо переплетенное, вернулось обратно из далеких веков, и никто уже не понимал, что оно обозначало.
Но старинные легенды и не нуждаются в понимании. Это, во многом, результат так называемого «образования», подумал аббат, что интеллектуалы склонны все в большей и большей мере чувствовать себя зрителями жизненной драмы, а не актерами в ней. А эти простые крестьяне, подхваченные земным карнавалом, не задумываются ни о чем, и счастливы…
— Вы были правы, — сказал аббат доктору Крэйну этой ночью. — В душе этой страны сказочный мир необычайно переплетен с реальностью…
Солнечный свет майского утра наполнил гостиную миссис Лорейн, в которой они со Стеллой шили. Миссис Лорейн мастерила алую фланелевую нижнюю юбку, а Стелла старательно вышивала.
— Сегодня как раз шесть месяцев, Стелла, с тех пор как ты перешла жить ко мне, — сказала миссис Лорейн.
— Да, мэм, — кивнула Стелла, — и два года и четыре месяца с тех пор, как mon Pere[18] познакомил нас.
Они посмотрели друг на друга и засмеялись. Просто невозможно было представить себе, что около двух лет назад они ничего не знали друг о друге, они, которые и представить себе не могли жизни друг без друга.
— На свете есть всего только семь человек, к которым я чувствую это, — сказала Стелла.
— К которым ты чувствуешь что, дитя? — спросила миссис Лорейн.
Она не всегда могла уследить за стремительным полетом мыслей Стеллы — это было все равно, что пытаться следить за метанием ласточки, — но она считала, что даже эти попытки помогают ей вновь ощутить себя молодой. А она уже и забыла, каким чудесным и радостным может быть общество юного создания.
Стелла вторгалась в каждый новый день, как исследователь в неизведанную страну. Ее собственный разум и душа, и весь мир вокруг нее были одинаково полны чудес, неожиданных и встречаемых с удивлением и радостью. Миссис Лорейн, свершая открытия вместе с нею, словно перебирала знакомые, но забытые сокровища.
Она когда-то нашла эти драгоценности сама, переворошила их, восхищаясь, и отложила непонятыми. Но теперь, найдя их снова в компании Стеллы, она стала понимать больше.
В старости она вернулась на то место, с которого начала, и обнаружила, что интуиция юности и мудрость преклонного возраста были двумя ключами, открывающими одну и ту же дверь.
— Что я буду знать их всегда-всегда, — сказала Стелла и, опустив работу, перечислила, загибая пальцы. — Отец и матушка Спригг, Сол, доктор Крэйн, mon Pere, вы, мэм, и — Захария.
Миссис Лорейн знала про Захарию все. Стелла, в действительности, рассказала ей о молодом моряке, который теперь служил под началом Харди на Южно-Американской станции, немного, но она рассказала это немного таким образом, что старая леди теперь чувствовала реальное присутствие Захарии в ее доме.
Она удивлялась, что любовь тринадцатилетней девушки, почти девочки к юноше, которого она не видела больше двух лет, столь прочно жила в ее памяти.
Тем не менее это было так. Когда Стелла вошла в этот дом, Захария вошел вместе с ней. И навряд ли миссис Лорейн удивилась, если бы однажды встретила его на лестнице или в саду — скорее всего она бы мгновенно узнала его.
— А почему человек вдруг начинает испытывать это по отношению к другим людям? — спросила Стелла.
Миссис Лорейн, вспомнив, что осознание вечных взаимоотношений снизошло на девочку в день ее четырнадцатилетия (Стелла, как всегда, перед этим была с нею), тоже отложила работу и задумалась. Они всегда откладывали работу, эти двое, когда склоняли свои головы над новыми открытиями Стеллы.
